Семейство Ильиных уже третий год жило на Кипре. Перебрались они туда из Перми, когда мужу, Андрею, предложили должность в международной IT-компании.
Супруги сняли дом в Лимассоле с видом на море — белые стены, олеандры вдоль забора, апельсиновое дерево во дворе.
Трое детей: Соня (семь лет), Матвей (пять), и кроха Лёва, которому едва исполнилось полтора.
Жена Андрея, Катя, уже забыла, когда в последний раз высыпалась, но чувствовала себя почти счастливой: солнце, порядок, муж под боком (работал из дома), а впереди маячило спокойное лето.
В то утро Катя кормила Лёву пюре из цукини, а Соня рисовала цветными карандашами единорога на стеклянной двери веранды.
Матвей строил из подушек крепость и требовал, чтобы Лёва (который не умел ни говорить, ни сидеть смирно) был «драконом у ворот».
— Мам, а у Лёвы зубы выпадут? — спросил Матвей, придавливая подушкой воображаемого врага.
— Выпадут, но сначала вырастут все молочные, — ответила Катя, вытирая Лёве подбородок.
— А когда у него вырастут все зубы, у нас будет ещё один маленький?
Катя замерла. Ложка застыла в воздухе. Она не говорила детям. И Андрей не говорил.
Но Матвей почему-то спросил именно сегодня. И именно сегодня Катя заподозрила, что беременна.
Она не успела ответить: входная дверь хлопнула, и в кухню ворвался Андрей с двумя сумками из супермаркета.
— Я купил ту самую фету, которую ты любишь! — объявил он. Потом увидел лицо Кати и нахмурился. — Что случилось?
— Матвей спрашивает про ещё одного маленького, — тихо сказала Катя.
— А, ну это он просто фантазирует, — Андрей чмокнул жену в макушку. — Дети всегда хотят младших, пока не поймут, что тот будет орать и отбирать игрушки.
Катя промолчала. Четыре теста из разных аптек лежали в аптечке, но она ещё не знала, как сказать об этом мужу.
И знала только одно: обрадуется он или нет, зависит не от неё, а от телефонного звонка, который должен был раздаться с минуты на минуту.
Звонок раздался, когда Катя мыла посуду. Андрей взял телефон, увидел имя на экране и усмехнулся:
— Мама, привет. Нет, я не забыл перевести деньги. Да, мы здоровы. Да, Соня ходит в школу. А что у тебя?
И тут из динамика, даже без громкой связи, вырвался голос Веры Павловны — такой резкий, будто кто-то провёл ногтями по стеклу:
— Сынок, я звоню не по поводу денег. Я звоню узнать про новость, которую мне сообщила твоя теща. Ты в курсе, что Катя снова беременна? Четвёртым?
Катя выронила тарелку. Тарелка долетела до мойки и, к счастью, не разбилась. Андрей медленно повернулся к ней.
Лицо у него было странное — не рассерженное и не радостное, а такое, будто его ударили мокрой тряпкой по физиономии.
— Катя, — сказал он. — Это правда?
Лёва завопил из манежа, потребовав внимания. Матвей и Соня одновременно закричали, деля единорога. А Катя вдруг глубоко вздохнула и сказала:
— Правда.
В трубке зашипело, всхлипнуло, и Вера Павловна заговорила с такой скоростью, будто её поджигали:
— Ты что, Андрей, молчишь? Ты что, не знал? Она от тебя скрывает? Ах, какая... Я всегда говорила, что эта женщина тебя не достойна. Ты вон какой у меня — инженер, в Европе живёшь, три языка знаешь. А она? Педагог-недоучка, сидит дома, детей плодит, как в прошлом веке. И зачем вам четвёртый? У вас уже и так трое! Трое, Карл! Ты ещё молодой, а мы с отцом старые, Андрей. И если ты заведёшь ещё одного, ты совсем перестанешь нам помогать.
Андрей стоял с открытым ртом. Катя видела, как у него дёргается уголок рта — нервный тик, который появлялся только в разговорах с матерью.
Он перевёл взгляд на Лёву, который уже выбросил из манежа погремушку и теперь ревел басом. Потом посмотрел на живот Кати.
— Мам, — наконец сказал он. — Ты меня извини, но тут Лёва орет. Я перезвоню.
— Ты мне перезвони, сынок, обязательно, — Вера Павловна вдруг перешла на плаксивый шёпот. — Ты только подумай. Мы с папой тебя за ручку в школу водили, сделали все, чтобы ты в институт поступил, а не армию пошел. А теперь ты нас бросишь ради четвёртого ребёнка, да? Мы никому не нужны?
Андрей сбросил звонок. Положил телефон на стол экраном вниз и посмотрел на Катю, на детей, на недоеденное пюре из цукини и тихо сказал:
— Как ты могла не сказать мне сразу? Я узнаю от матери про собственного ребёнка?
Катя хотела сказать, что боялась. Что в прошлый раз, когда она сказала про Лёву, он первую неделю ходил как потерянный и твердил: «Трое — это уже много, Катя, трое — это уже многодетная семья».
Хотела рассказать, что тест сделала утром, а сказать не успела — потому что Матвей разбил графин, а Лёву вырвало в кроватку. Но сказала только:
— Извини.
***
В тот же вечер, по пермскому времени, Вера Павловна сидела на кухне в своей двушке на девятом этаже.
Из окна открывался вид на крышу соседней хрущёвки и антенны. За стенкой сосед сверлил перфоратором, хотя по закону уже надо было заканчивать.
Муж, Виктор Сергеевич, лежал на диване в зале с газетой — не читал, просто прижимал к груди, потому что без неё было неуютно.
У него болели колени, спина и душа. Вера Павловна налила себе чай покрепче, положила три ложки сахара (врач запретил ей сладкое, но какой врач, когда на душе кошки скребут?) и уставилась в телефон.
Она перечитала сообщение, которое сама же и написала: «Андрюша, когда ты про беременность жены планируешь спрашивать у меня?»
Женщина отправила его якобы Андрею, но на самом деле — в группу «Семья Ильины», где были и Андрей, и Катя, и тётя Зина из Нижнего Тагила, и даже двоюродный племянник Денис, который вообще не был в теме.
Сообщение она не удалила, потому что хотела, чтобы все видели, какие они неблагодарные дети.
Рядом с чашкой зазвонил её собственный телефон. Звонила Ольга Ивановна, соседка по площадке — единственная, кто не считал Веру Павловну склочной бабой.
Точнее, считал, но молчал, потому что та однажды выбила скидку на вывоз мусора через управляющую компанию.
— Вера, ну ты чего? — спросила Ольга Ивановна без приветствия. — Тебе плохо? Я звонок слышала через стенку, ты же кричала на весь подъезд.
— Ах, Оля, — Вера Павловна всхлипнула. — Андрей мой звонок сбросил. Сказал, что Лёва орёт. Но Лёва всегда орёт! Он с ним нянчится, а я... я ему мать. У меня давление подскочило. И отец вон лежит пластом, ноги отнимаются. А Катька опять беременная. Четвёртым. Четыре ребёнка, Оля! Куда им? У неё уже под глазами круги, дом вверх дном. А Андрюша — инженер, тонкая душа, ему отдых нужен, в горы съездить, а не подгузники менять.
— Ну, Вера, ты же хотела внуков, — вздохнула Ольга Ивановна. — Помню, ты жаловалась, что Соня одна — мало.
— Мало троих? Это много! — Вера Павловна поперхнулась. — Оль, мы старые. Нам по семьдесят лет. Мы не можем больше таскать пакеты, не можем бегать в поликлинику за рецептами. Андрей вон в прошлом году приехал на Новый год и сказал: "Мам, я устал, дайте мне поспать". А я дала ему поспать, а сама с отцом и Соней полночи сидела — мультики смотрели. И это хорошо, я люблю Соню. Но если будет четвёртый... Андрей просто физически не сможет нам помогать. Он и сейчас еле-еле деньги переводит... Да я и не только про это...
— А про что?
— Про внимание! — выкрикнула Вера Павловна. — Про то, чтобы сын раз в неделю позвонил и спросил: "Мам, как у тебя давление?" А не: "Мам, мы с Катей подумали и решили к вам не приезжать этим летом, потому что Лёва боится самолётов". Да какой Лёва боится? Ему полтора года! Он боится пылесоса. А самолёта — нет!
Ольга Ивановна помолчала, потом сказала осторожно:
— А может, сын не поэтому бросил трубку? Может, они просто не хотят с тобой ссориться? Ты, Вера, иногда... жёстко говоришь. Особенно с Катей. Помнишь, как на тот Новый год ты ей сказала, что она "не умеет готовить даже гречку"?
— Так это была правда! Она пересолила.
— Пересолила можно сказать мягко, — усмехнулась Ольга Ивановна. — Ладно, я тебе перезвоню завтра. А ты выпей валерьянки.
Вера Павловна бросила трубку. Нет, Ольга её не понимает. Никто не понимает. Все видят только злую свекровь, которая не рада внукам.
А кто увидит старуху, чей единственный сын живёт за три моря и даже не знает, что у отца артроз третьей степени?
Она допила чай, выключила свет и пошла к мужу. Виктор Сергеевич спал, прижав газету к груди.
Женщина поправила ему одеяло, пощупала лоб — не горячий ли. Потом села в кресло и заплакала.
***
Катя вышла в сад и села на скамейку под апельсиновым деревом. Плоды ещё были зелёные, но запах уже явно чувствовался.
Она скрестила ноги и положила ладонь на низ живота. Катя не была уверена, что хочет четвёртого.
Третьего — да, хотела, особенно после того, как Соня и Матвей подросли, а в доме стало слишком тихо.
Но четвёртый случился сам. Просто однажды вечером, когда Лёва наконец уснул, а они с Андреем сидели на той же скамейке и пили вино — может, немного больше обычного. И вот результат.
Катя закрыла глаза. Вспомнила свою маму — ту, которая умерла четыре года назад от рака поджелудочной.
Мама всегда говорила: «Катя, не бойся рожать, сколько душа просит. Дети — это богатство».
Мама родила троих: Катю и двух её братьев. Братья теперь жили в Питере, иногда звонили, но не часто.
И только когда Катя стала матерью сама, она поняла, как это страшно — быть взрослым ребёнком, у которого родители уходят.
Андрей вышел в сад через минуту. Сел рядом, не касаясь, и долго смотрел на море — там, за забором, был виден край синей воды.
— Я не злюсь, — наконец сказал он. — Я просто... в шоке. Почему ты не сказала?
— Боялась, — честно ответила Катя. — Ты в прошлый раз был не очень рад. А я устала. Я так устала, Андрей. Лёва до сих пор не спит всю ночь. Соня в первом классе. Матвей выбил зуб об унитаз. Я стираю каждый день, готовлю три раза, и ещё работаю фрилансом по ночам, потому что мы не тянем только на твою зарплату. А теперь будет четвёртый. И я не знаю, радоваться мне или плакать.
Андрей наконец взял её за руку. Пальцы у него были тёплые, чуть шершавые от клавиатуры.
— Слушай, — сказал он. — Я люблю тебя. Люблю наших детей. Даже когда они орут и бьют посуду. И если ты хочешь этого ребёнка — мы справимся. Я найму помощницу. Буду брать больше проектов. Или... я не знаю. Что-нибудь придумаю.
Катя открыла глаза.
— А твоя мама?
— А что мама? — Андрей вдруг усмехнулся горько. — Мама всегда будет недовольна. Если мы заведём четвёртого — она скажет, что мы эгоисты. Если не заведём — скажет, что она "ощущает пустоту внутри". Если переедем в Пермь — она будет кричать, что мы мешаем ей жить. Если останемся — что мы бросили её на старости лет. Я так устал от этого качели, Кать.
— Она же действительно старая, — тихо возразила жена. — Ты единственный сын. Она боится, что ты их бросишь.
— Я не брошу. Но я не могу перестать жить своей жизнью из-за её страхов. Я не могу отменить четвёртого ребёнка, потому что моей маме что-то не понравилось.
***
На следующий день Вера Павловна не выдержала. Она написала в группу «Семья Ильины» длинное сообщение. Потом удалила. Потом написала снова: «Дорогие мои. Я хочу извиниться за вчерашнее. Нервы ни к чёрту. Вы знаете, как я вас люблю. Но прошу вас понять и нас с отцом. Нам тяжело. Мы не можем ездить к вам на Кипр — билеты дорогие, самолётов боимся. Вы приезжаете раз в год, и то на неделю. Мы не видим внуков. Соню я помню трехлетней, сейчас она уже школьница. Матвей в последний раз звал меня «баба Вера» по скайпу, а когда приехали — стеснялся, прятался за Катю. Лёва меня вообще не знает. А теперь будет четвёртый. Я понимаю, что это ваша жизнь, я не лезу, но дайте нам надежду, что вы не забудете о нас. Что Андрей продолжит нам помогать — даже если это просто звонок раз в неделю, а не деньги. Папе нужна операция на колено, 350 тысяч, мы копили, но пока не хватает. Андрей, сыночек, ты можешь помочь? Мы всё вернём, как только папа получит накопительную часть пенсии. Не надо отказываться от четвёртого ребёнка, конечно, что вы. Но подумайте, пожалуйста, о нас тоже. Мы же семья».
Ответа не было три часа. Катя прочитала сообщение, когда укладывала Лёву на дневной сон, и у неё защемило сердце.
Она не знала про операцию. Андрей — тоже, судя по всему, не знал. В последний раз они говорили о здоровье Виктора Сергеевича месяц назад, и тогда всё было «нормально, терпимо».
Андрей прочитал сообщение вечером, после работы. Он долго молчал, а потом позвонил матери.
Катя слышала его голос из кухни: спокойный, взрослый, не тот растерянный мальчик, который был вчера.
— Мам, папе нужна операция? — спросил он без приветствия. — Почему ты молчала?
— А что говорить? — голос Веры Павловны звучал устало, без надрыва. — Вы заняты. У вас дети. Лёва, Соня, школа, кризисы. Я думала, мы сами накопим.
— Сколько не хватает?
— Сто сорок тысяч. Но мы не просим сразу всё, Андрей. Хотя бы двадцать пять — на предоперационное обследование.
— Мам, я переведу завтра всю сумму. И ещё на реабилитацию. Но в следующий раз, когда что-то случается с папой — ты звонишь сразу. Поняла? Не в группу, не тёте Зине. Мне.
Вера Павловна заплакала. На этот раз она не притворялась.
— Спасибо, сынок. А что с беременностью? Вы оставите?
— Мам, мы не решаем, оставлять или нет. Ребёнок уже есть. Он или она будет жить. И мы будем рады. А если ты хочешь помогать — помогай. Если не хочешь — не надо. Но не требуй, чтобы я выбирал между тобой и собственными детьми. И не шантажируй болезнью папы. Это последнее, что ты можешь сделать.
Повисла пауза. Катя сжала пальцы на кружке. Ей казалось, что сейчас Вера Павловна взорвётся. Но вместо этого она сказала:
— Ты прав. Прости меня, Андрей. Я испугалась. Очень испугалась, что вы с Катей уйдёте в свою новую жизнь, а мы с папой останемся на свалке истории. Я не умею просить нормально. Только криком и слезами. Прости.
— Я тебя прощаю, мам. Но давай договоримся: никаких больше скандалов про детей вслух. Ты можешь думать что угодно, но если при детях — я перестану звонить на месяц. И это не угроза, а граница.
— Хорошо. А Катя... она очень злится на меня?
— Катя устала. И она носит четвёртого. Не беси её.
— Ладно, — вздохнула Вера Павловна. — Передай ей, что я люблю её. Даже когда она пересаливает гречку.
Андрей засмеялся. И Катя засмеялась, хотя вообще-то обижалась на ту гречку до сих пор.
***
Роды были тяжёлые. Катя лежала в палате ровно четырнадцать часов, Андрей держал её за руку.
Девочку назвали Аглаей. Вера Павловна узнала новость по скайпу. Она сидела в своей кухне в Перми, пила чай с мятой и смотрела на экран монитора.
Там, в маленьком окошке, Андрей держал на руках Аглаю — сморщенную и сердитую.
— Смотри, мама, — сказал Андрей. — Это твоя четвёртая внучка.
— Дай я на неё посмотрю. Ой, Андрюша, она вылитая ты в младенчестве. Тот же нос картошкой.
— Ты говорила, что у меня нос картошкой до трёх лет был. Потом вытянулся.
— Не вытянулся. Просто я привыкла.
Из соседней комнаты в кадр влез Виктор Сергеевич — уже прооперированный, с палочкой, но живой и даже весёлый.
— Девка? — спросил он громко.
— Девка, папа, — ответил Андрей. — Ты хотел мальчика, но получи девку.
— Девка — лучше, — решил Виктор Сергеевич. — Девки тише. И глаза как у Кати — синие.
Катя, которая лежала рядом на койке, помахала в камеру рукой. Ей было больно, она спала за последние сутки три часа и мечтала о кружке кофе и покое на пару часов.
— Вера Павловна, — сказала она. — Мы назвали Аглаей. В честь вашей бабушки. Вы же говорили, что её очень любили.
— Правда? — Вера Павловна прижала руку ко рту. — Катя... я не ожидала. Спасибо. Вы... вы простите меня...
— Давно простили, — ответила Катя и закрыла глаза.
Андрей передал Аглаю медсестре, подошёл к столу и сел перед камерой. Он посмотрел матери в глаза.
— Мам, — сказал сын. — Помощь — это не только деньги. Когда ты звонишь просто так, без скандала — это помощь. Когда рассказываешь, как у тебя дела, и слушаешь про наши — это помощь. Когда ты радуешься внукам, не сравнивая их с соседскими — это помощь. Мы не бросим тебя. Ты моя мать. Но и я не брошу своих детей. Никогда. Даже ради тебя.
Вера Павловна вытерла слёзы краем фартука и кивнула.
— Я буду стараться, Андрюша. Обещаю. Ты только звони. И Аглаю целуй от меня.
— Обязательно.
Связь прервалась. На кухне у Веры Павловны стало тихо. Виктор Сергеевич ушёл в зал переваривать новость.
— Жаль, конечно, такая нагрузка теперь будет... Ну да ладно, сами справятся. Главное, чтобы про нас не забывали, — тяжело вздохнула Вера Павловна.