Марина вошла в кухню свекрови и невольно поёжилась. Несмотря на май за окном, в квартире Валентины Петровны было прохладно — отопление уже отключили, а газ она включала только по строгой необходимости.
На столе красовалась стопка тонких блинов, почти прозрачных. Марина присмотрелась: ни характерного блеска сливочного масла, ни аромата молока.
— На воде пекла, — с гордостью объявила Валентина Петровна, выставляя на стол безымянную банку растворимого кофе. — Смотри, баночка один в один как твой «Нескафе», а стоит на восемьдесят рублей дешевле. Зачем за марку переплачивать?
Марина сделала глоток. Горькая, пыльная жидкость обожгла язык. Ей вспомнились вчерашние пятнадцать пельменей на двоих и то, как муж аккуратно разрезал свой кусочек хлеба на микроскопические квадраты, чтобы растянуть удовольствие.
— Я сейчас до «Пятёрочки» добегу, — предложила Марина. — Возьму сметаны к блинам, масла, сливок в кофе…
— Ни к чему это! — свекровь припечатала ладонью к столу. — У меня всё есть. Картошка в подполе, курица в морозилке. Своё надо есть, а не магазинную отраву.
«Своё» оказалось тремя магазинными бёдрами на троих. Пока муж Марины пытался найти мясо на кости величиной с воробьиный кулачок, Валентина Петровна выложила на блюдце горсть заветренных леденцов.
— С кладбища остались, — буднично заметила она. — С родительской субботы. Не пропадать же добру.
Марину передернуло. Это была не просто экономия. Это был культ бедности в квартире, где в банках копились вклады на «крайний случай», который, кажется, наступил для Валентины Петровны ещё тридцать лет назад и так и не закончился.
После обеда Марина всё же сорвалась. Сбежала под предлогом прогулки и вернулась с пакетом эклеров и пачкой хорошего зелёного чая.
— Вот, к чаю взяла, — мягко сказала она, выкладывая пирожные на тарелку.
Лицо свекрови перекосилось так, будто Марина притащила домой ядовитую змею.
— Баловство это, — процедила она. — Столько денег в унитаз. Вон, по телевизору говорят, что говядина по тысяче двести! Кто её покупает? Свинина по акции в два раза дешевле, а на вкус всё едино.
— Валентина Петровна, но ведь хочется же вкусно поесть, пока зубы позволяют! — не выдержала Марина.
— Жить надо скромно, — отрезала та. — Сегодня эклеры, завтра говядина, а послезавтра с протянутой рукой пойдёте? Вот муж твой понимает. Я ему всегда говорю: береги копейку, не слушай её закидонов.
Вечером Марина услышала, как свекровь «обрабатывает» сына в соседней комнате.
— Зачем она столько тратит? Эклеры эти... Тьфу. Ишь, барыня. Живём же мы без говядины — и ничего, не померли. Ты ей скажи, чтоб поспокойнее была. Денежки-то счёт любят.
Марина смотрела на мужа. Он молчал. Привычка слушаться мать боролась в нём с желанием съесть нормальный стейк. В этот момент Марина поняла: это не просто причуда. Это вирус выживания, который свекровь пыталась пересадить в их семью.
*****
Перед отъездом Марина зашла в ванную и случайно увидела на полке кусочек мыла. Обмылок, прилепленный к новому куску так аккуратно, что они казались единым целым. В этом обмылке была вся жизнь Валентины Петровны.
Она не копила на круиз, не собирала на ремонт. Она просто копила «чтобы было». Психология военного времени в мирные годы.
— Она что, двести лет жить собралась? — прошептала Марина мужу, когда они уже сидели в автобусе, уезжая из «хрустального царства экономии».
— Она просто боится, Марин. Боится, что завтра всё исчезнет. Для неё полная сберкнижка — это единственное, что даёт чувство безопасности. Даже если она при этом ест блины на воде.
Марина посмотрела в окно. В сумке лежал недоеденный эклер, который она тайком сунула мужу.
— Знаешь, — сказала она, — экономить можно на вещах, на технике, на брендах, но экономить на самой жизни, когда у тебя есть возможность жить иначе — это диагноз. Я не хочу, чтобы через двадцать лет мы с тобой ели конфеты с кладбища и радовались дешевизне свинины.
Она решила для себя: больше никаких «вежливых отказов». В следующий приезд они привезут полные сумки продуктов и просто заставят свекровь съесть кусок говядины. Не ради вкуса, а ради того, чтобы показать — мир не рухнет, если ты позволишь себе быть чуть-чуть счастливее прямо сейчас.