Валентина рассказала эту историю один раз — женщине, которая пришла устраиваться на её место в аптеке, когда заведующая уже написала заявление. Рассказывала спокойно, без слёз, только руки не унять — перекладывала связку ключей с места на место, с правой ладони на левую. Про соль под порогом сказала в конце, коротко, почти шёпотом. И добавила, что главная ошибка — не соль. Главная ошибка — что убрала её.
Валентине Нестеровой пятьдесят четыре года. Заведовала аптекой в посёлке Сосновка двадцать лет. Знала каждый препарат, находила нужное вслепую, держала в голове дозировки и для пожилых, и для детей отдельно. Квартира недалеко от аптеки, своя, ухоженная, герань на подоконниках, кот Батон, которому семь лет. Жила без мужа давно, привыкла.
В марте умерла её двоюродная бабушка — Прасковья Тимофеевна, в девяносто семь лет. Дом в соседней деревне по завещанию достался Валентине. Дом старый, деревянный, пятистенок, срублен ещё до войны, печь русская, полы дощатые, скрипучие. Соседей мало: слева старик Митрич, почти глухой, справа пустая изба — хозяева давно в городе.
В мае Валентина взяла отпуск и приехала разбирать бабкины вещи. Протопила печь — дрова в сарае нашлись, — разложила вещи по стопкам: оставить, отдать, выбросить. Поела, легла спать. Ночь прошла тихо.
На следующее утро принялась за уборку.
Под порогом входной двери была насыпана соль — снаружи, ровной полосой вдоль доски, как будто намеренно, от края до края. Крупная, каменная. Валентина пожала плечами — бабкина причуда. Смахнула ногой, разметала по крыльцу.
В тот же вечер прокисло молоко — к восьми часам, хотя купила утром в посёлке, свежее. Холодильник работал нормально, она проверила: температура в порядке.
На второй день кошка Митрича — серая, толстая, которая привыкла гулять через все дворы без разбора — остановилась у ворот, посмотрела на дом долго и повернула обратно. Митрич, который это видел со своего крыльца, сказал: «Не нравится ей чего-то». Сказал — и не развил. Пожал плечами и ушёл в дом.
На третий день Валентина проснулась в три ночи от того, что в доме кто-то был. Такое странное вязкое ощущение чужого присутствия. Встала, обошла все комнаты с фонариком. Никого. Окна закрыты, дверь на засове.
На четвёртый день приехала племянница соседей справа — молодая женщина, лет тридцати, приехала проверить дом. Увидела Валентину, поздоровалась и сказала, будто мимоходом, без вступления: «Бабка ваша соль сыпала у порога. Вы её не трогайте». Валентина спросила — зачем соль. Та поджала губы: «Чтоб не ходили всякие». И ушла, не объяснив, кто именно не должен ходить.
Валентина вышла к порогу. Соль, которую она смахнула, снова лежала ровной полосой вдоль доски. Перешла через неё, посмотрела внимательнее. Соль была сухая.
На пятый день поняла: атмосфера в доме изменилась. Стала как в чужой незнакомой квартире. И тепло из комнат уходило к вечеру, хотя печь топилась. Зеркало в спальне запотевало — она вытирала, оно запотевало снова. Молоко кисло к вечеру.
На шестой день, в половине первого ночи, она заметила соль у порога — с внутренней стороны. Тонкая полоса, будто кто-то аккуратно пересыпал её через щель. Откуда взялась — объяснить не могла. Провела пальцами. Соль была тёплой — не просто комнатной температуры, именно тёплой, как бывает тёплым песок на вечернем пляже. Только потом Валентина поняла, что кто-то защищал её, а она даже не придала этому значения в нужный момент.
В дверь постучали.
Три удара, пауза, ещё три. Валентина стояла в нескольких шагах от двери. В комнате свет стал тусклым — не погас совсем, горел, но изменился, стал как будто тяжелее и темнее. Она это видела, хотя объяснить не могла.
— Валя, — сказал голос за дверью.
Голос племянницы соседей справа. Той самой, что приезжала днём.
— Открой, пожалуйста. Мне страшно. У меня в доме кто-то есть.
Валентина потянулась к крючку с халатом. Уже сделала шаг — не открывать же в ночнушке. Рука нашла ткань.
И тут её как окатило.
Она не называла той женщине своё имя.
Валентина резко развернулась к двери. Перекрестилась.
В тот же момент в дверь заколотили — часто, с неистовой силой, в одну точку, как будто ломали доску. Свет мигнул и погас окончательно.
— Открой! — голос за дверью сорвался, стал нечеловеческим, рваным.
Валентина отступила спиной, нащупала рукой стену. Сползла по ней и начала читать «Отче наш» — губами, без звука, быстро.
Стук шёл несколько секунд. Потом оборвался.
Всё вокруг заволокло густой тишиной. Свет так и не включился. Всё это длилось от силы минуту, но ужас приковал Валентину к полу до самого утра.
В щели под дверью посветлело в начале пятого.
В пять утра она открыла дверь.
Крыльцо пустое. Земля перед ступеньками нетронутая. Соль под порогом почернела местами, как будто обуглилась. Часть её была рассыпана по крыльцу.
Валентина постояла. Собрала вещи, заперла дом и уехала в Сосновку в тот же день, не позавтракав.
Дом продала через два месяца — первому покупателю, не торгуясь. Из аптеки уволилась в августе того же года. Квартиру свою сдала. Переехала в город, подальше от того, что пришлось пережить. Работает теперь в медкабинете при заводе. Кот Батон поехал с ней. Про соль под порогом больше никому не рассказывает, говорит только, что продала дом потому что далеко ездить.
