Конец сентября на севере — это не та осень, о которой пишут в учебниках для средней полосы. Это время, когда утренний иней хрустит под подошвой, как битое стекло, а солнце висит над тайгой бледной, равнодушной монетой, не дающей тепла. Город, где жили Артем и Олег, был не большим, чуть менее сотни тысяч населения. От него до трассы — сто двадцать километров старой асфальтной трассы, а от трассы до большого озера — еще семь по тропе. Само озеро более десяти километров длинной и двух километров шириной.
Тропа эта пешая была хуже любой дороги. Сначала тропа шла сухим бором: высокие сосны царапали низкое небо, пахло смолой и прелым мхом. Идти было легко, рюкзаки за спиной тянули вниз, но Артем, шагавший первым, чувствовал азарт. За спиной у него позвякивали спиннинги, в руке он вел на поводке молодого, бестолкового, но отчаянного щенка западносибирской лайки по кличке Туман. Туман был черно-белым комком шерсти с ушами-лопухами и носом, который вечно совал не туда. Ему было всего пять месяцев, и рыбалка в его короткой жизни была главным приключением.
Однако через час бор кончился. Началось болото.
— Черт, — выдохнул Олег, переваливаясь с ноги на ногу. — Глубже, чем в прошлый раз.
Они знали этот путь. Болото — коварная штука. Клюква краснела на кочках, осока стояла жесткой щеткой. Вода была ледяной, почти черной. Она перехлестывала через край рыбацких сапог, наполняя их свинцовой тяжестью. Тропа местами исчезала, и приходилось идти наугад, перепрыгивая с кочки на кочку. Местами вода доходила до середины бедра. Туман, сначала бодро плывший за хозяином, жалобно скулил и карабкался обратно на сухой островок, но Артем брал его на руки — теплый, дрожащий комок с мокрыми лапами — и нес через самую топь.
— Ничего, брат, потерпи, — бормотал он, пар выпуская. — Там изба. Печка там. Дрова. Рыбу будем жарить.
Олег молчал. Он был практичнее. В рюкзаке у него лежала надувная лодка «Уфимка» и весла. План был простой: зайти, разложиться, ночевать в охотничьей избушке, что стояла в ста метрах от уреза воды. Прошлый раз она стояла — крепкая, конопаченная, с железной печкой-буржуйкой. Этот раз… надежда грела лучше, чем второй комплект термобелья.
Они вышли к озеру уже в сумерках. Огромное таежное озеро дышало свинцом. Волны (ветер на развороте) били в глинистый берег с тоскливым чавканьем. Где-то далеко, на той стороне, черной стеной стоял лес — непроходимый, дикий. Вода была черной, как нефть, и удивительно тяжелой.
Артем первым свернул к тропе, ведущей к избушке. Прошел двадцать метров и остановился, как вкопанный.
— Олег… — голос у него сел.
Избушка стояла. Вернее, стояло то, что от нее осталось. Стены сгорели дотла, рухнув внутрь. Только труба печки торчала, как черный надгробный памятник, а вокруг валялись обугленные бревна, поседевшие от времени. Пепел смешался с грязью. Трава уже пробивалась сквозь гарь. Пожар был давний, весенний, может, от молнии, может, от чьей-то непотушенной сигареты.
— Да чтоб тебя, — выдохнул Олег, скидывая рюкзак на землю. — А я ж налегке рассчитывал. Спальники-то есть, а палатки нет.
— Палатка тяжелая, мы с ней на болоте утонули бы, — глухо ответил Артем. Он опустил Тумана на землю. Щенок ткнулся носом в пепел, чихнул и недоуменно посмотрел на людей: А где же печка? Где тепло?
Спать пришлось на земле. Сразу. Пока был свет, нужно было нарубить лапника. Расстелили на прелой листве коврики и спальники. Костёр сложили большой, метра на полтора, из сухостоя — березы и мелкого ельника. Пламя взлетало высокое, но холод наступал со всех сторон. Ночью термометр упал ниже нуля. Чувствовалось это по тому, как замерзала трава за кругом света, как дыхание превращалось в облако, а пальцы на ногах в сапогах превращались в чужие, деревянные колодки.
Рыбачили на второй день, с утра, как только рассвело. Надувную лодку накачали насосом — это дело заняло минут двадцать, на холоде резина дубела, пальцы не гнулись. Туман с азартом гонял по берегу уток, которых тут было, кстати, неожиданно много, но подпустить на выстрел не давал — лаял истерично.
В лодке правил Олег. Артем забрасывал спиннинг. В отвес, у самого дна, где коряжник, брал окунь. Крупный, полосатый, с горбом и кроваво-красными плавниками. Клёв был не бешеный, но равномерный. Щука попалась мелкая, килограммовая, зеленая, с пастью-молнией. Туман, оставленный на берегу, выл.
— Он там один спальники наши погрызет, — сказал Олег.
— Ничего, пусть охраняет.
Самым сложным было выгружаться. Ветер усилился к полудню, лодку несло, гребли по очереди. К вечеру в ведре лежало штук двенадцать окуней и две щучки — на уху за глаза и сковородку.
Вторую ночь они провели у костра, который Олег назвал «звездным»: складывали бревна крест-накрест, чтобы горело долго и не надо было часто вставать. Артем уснул быстро, укутав Тумана в свою куртку. Щенок лежал в изголовье спальника, носом под мышкой у хозяина, посапывая во сне.
Олег проснулся от того, что костер прогорел. Было часа три-четыре утра. Самая темная, самая холодная пора. Луны не было, только частокол звезд, колючий, как ледяные иглы. Он сунул в золу пару сухих поленьев и уже хотел залезть обратно в мешок, как вдруг заметил, что Артем не спит.
Олег сидел в спальнике, выпростав плечи, и смотрел в одну точку, куда-то в сторону березняка, метрах в пятнадцати от костра.
— Ты чего? — шепотом спросил Олег, чтобы не нагнетать. — Приснилось что?
— Тсс… — Артем дернул головой. — Ты видишь? На березе. На той, поваленной. Ветка вверх торчит.
Олег прищурился. Сначала ничего не разглядел, только хаос веток, опавшая листва горчит в свете углей. Но потом его глаз зацепил движение. Или не движение — пятно. Неправильной формы.
На обломанной березе, лишенной коры, сидело маленькое существо. Оно было похоже на белку — размером и позой, хвост пушистый, закинут на спину. Но цвет шкурки был не рыжий и не бурый, а пепельно-серый, под цвет мертвой древесины. И глаза. Глаза были огромные — в три раза больше беличьих, темные, выпуклые, как две черные ягоды черёмухи. Они не блестели на свету, а, наоборот, втягивали в себя всякое свечение.
— Кто это? — прошептал Олег, чувствуя, как по спине ползет холод, независимый от утреннего мороза. — Белка?..
— Какая белка в конце сентября в три часа ночи? — Артем говорил почти беззвучно. — Белки спят. И цвет не тот.
Туман проснулся. Он не залаял, не заскулил. Щенок замер, навострив уши, его влажный нос задрожал. Он медленно, плавно, как змея, сполз с куртки хозяина, прижался к его ноге и замер. Шерсть на загривке встала дыбом, но он молчал. Абсолютная, неестественная тишина.
Существо не двигалось. Только глаза — две бездны — смотрели. Не на огонь, не на рыбаков. На Тумана. И на что-то за ними. Ощущение было такое, что это даже не зверь, а… статус. Отметка. Знак на карте, который говорит: ты здесь чужой, человек. Здесь давно всё другое.
Так продолжалось, наверное, минуту, а может, и десять. Время потеряло плотность. Артем хотел кашлянуть — не смог. Олег — протянуть руку к ножу — не решился. Первым не выдержал Туман. Он вдруг глухо, по-взрослому рыкнул — низко, басовито, как заправский волкодав, и бросился было вперед, натягивая невидимую цепь.
— Фу! — рявкнул Артем, хватая щенка за шкирку.
В тот же миг существо с березки исчезло. Не спрыгнуло, не перебежало. Просто… вынули из кадра. Береза осталась пустой. Только иней на коре да лист осины дрожал, хотя ветра не было.
Остаток ночи они сидели у разожженного заново костра, прислонившись спинами друг к другу. Не спали. Туман успокоился только под утро, свернувшись клубком на коленях у Артема. Никто не произнес ни слова. В тайге свои законы: если увидел нечто, о чем молчат деды, — и ты молчи. Называть нельзя. Обсуждать — тем более.
На третий день поднялся ветер. Свинцовое озеро вздулось волной, надувную лодку стало носить, как пробку. Клев пропал. Они забросили спиннинг последний раз — вытащили мелкого окуня, замотанного в какую-то склизкую траву. Выкинули его обратно.
— Собираемся, — сказал Олег, и Артем кивнул.
Обратный путь через болото был страшнее. Вода казалась еще холоднее, будто за ночь озеро выпило всё тепло из земли. Туман бежал сам, уже не просился на руки — повзрослел за эти дни. Он вел их, выбирая твердые кочки, и почему-то все время оглядывался назад, на край леса, словно кто-то смотрел оттуда серыми глазищами.
У трассы они присели перекурить. В ведре лежали: полведра мелкого окуня и одна щучка.
— Как думаешь, что это было? — спросил Олег, выдыхая дым в серое небо.
— Пацаном я слышал, — ответил Артем, глядя на свои руки — посиневшие. Старики говорили: в кедрачах, где пожар был, по ночам ходит «Но́чница». Не белка, не куница. Если увидишь — уходи. Она не злая. Она просто не наша. Ей сто лет. Или двести. А мы здесь гости на три дня…
Они забросили рюкзаки в багажник своей машины, которую оставили на лесной развилке. Туман, грязный, мокрый, пахнущий дымом и болотом, ткнулся носом в окно на прощание. Лес играл красками желтые березы, красные осины и зеленая хвоя.
В городе история обросла небылицами: кто-то сказал, что мужики перепили и им померещилось. Но Артем знал. Олег знал. И Туман, который с тех пор наотрез отказывался ночевать в лесу без костра, — знал тоже.
И где-то на большом озере, на пепелище сгоревшей избы, на поваленной березе, сидит серое существо с огромными глазами и смотрит на тропу, по которой ходят люди. И чего-то ждет. Может — когда вернутся. А может — когда уйдут навсегда.