Среда в нашем доме пахнет борщом.
Я давно заметила это — не специально, просто однажды пришла с улицы, сняла сапоги в прихожей, и поняла: среда. Не потому что посмотрела на телефон. Потому что пахнет. Это странная закономерность, которая сложилась сама собой: по средам я езжу к Людмиле Павловне, матери мужа, а когда возвращаюсь — варю борщ. Наверное, потому что у неё дома всегда пахло именно так, и мне хочется привезти этот запах домой. Или просто потому что борщ — это тепло, а среда к вечеру бывает холодной.
Я стояла у плиты и помешивала борщ, когда в дверь позвонили три раза — резко, как будто кулаком. Борщ был почти готов, свёкла уже отдала цвет, и запах стоял такой, что муж ещё с порога всегда говорил: «Это твой борщ, ни с чьим не спутаю». Я сняла передник, бросила его на табуретку и пошла открывать.
На пороге стояла Кристина.
Сестра мужа. Тридцать четыре года, стрижка под каре, тонкий нос с горбинкой, который она всегда задирала чуть выше, чем нужно. В руках — телефон, зажатый так, что костяшки побелели.
— Где деньги? — сказала она, не здороваясь.
Я не сразу поняла, о чём она. Посмотрела на неё, потом за неё — на лестничную клетку, где никого не было. Восемь вечера, соседи уже по домам. Из квартиры напротив доносился телевизор — новости, что-то про погоду.
— Какие деньги, Кристина?
— Не делай вид, что не знаешь. — Она шагнула через порог, и я отступила — не из страха, просто от неожиданности. — Мама держала в серванте конверт. Там было сорок тысяч. Я вчера приехала — конверта нет. Ты была там в среду. Только ты.
Я открыла рот, закрыла. В голове всё перемешалось: среда, сервант, конверт.
— Я была у Людмилы Павловны в среду, — сказала я медленно. — Привезла продукты. Мы пили чай. Я не заходила в зал.
— Не заходила. — Кристина почти засмеялась, но это был не смех. — Конечно, не заходила. Ты вообще святая, Вера. Всем помогаешь, продукты возишь, чай пьёшь. А конверт сам по себе пропал?
Я посмотрела на неё внимательнее. Она была взвинчена — это чувствовалось по тому, как держала плечи, как сжимала телефон. Не злоба, нет. Что-то другое. Страх. Она боялась за мать, и этот страх вылился в первое попавшееся объяснение.
— Кристина, подожди. Спроси у мамы —
— Мама не помнит, когда последний раз видела конверт. У неё давление, она расстроена. — Голос стал тверже. — Я уже позвонила в полицию. Участковый приедет через полчаса.
Я смотрела на неё и думала: она серьёзно. Она действительно это сделала.
За шесть лет, что я замужем за Антоном, Кристина не сказала мне ни одного по-настоящему плохого слова. Колкости — да, взгляды — да, то самое молчание за праздничным столом, когда все говорят, а она вдруг замолкает и смотрит в тарелку. Но так — никогда.
Я вспомнила, как познакомилась с Людмилой Павловной — на третьем свидании с Антоном, когда он предложил заехать к маме, и я согласилась, хотя волновалась. Маленькая квартира на четвёртом этаже, запах пирогов, крохотная кухня с геранью на окне. Людмила Павловна поставила чайник, нарезала пирог и спросила, откуда я, и мы проговорили два часа — о городе, о работе, о том, как она растила двух детей одна после того, как муж умер. Кристина тогда не приехала. Сказала, что занята.
Потом, когда мы с Антоном поженились, я стала бывать у Людмилы Павловны чаще. Сначала вместе с мужем, потом — когда поняла, что ей одиноко — одна. Просто так. Без повода.
— Хорошо, — сказала я. — Пусть приезжает.
Она явно ожидала другого.
— Что — хорошо?
— Хорошо, что приедет участковый. Я никуда не уходила из кухни, пока была у Людмилы Павловны. Это можно проверить.
Кристина смотрела на меня с прищуром.
— Как проверить? Мама скажет то, что ты попросишь её сказать.
— Не мама.
Я достала телефон и открыла приложение.
Пока Кристина ждала в коридоре, а я помешивала борщ, я думала о том, как это устроено — подозрение. Оно не требует доказательств, чтобы возникнуть. Ему достаточно пустоты: конверт пропал, кто-то был, больше некому. Пустота заполняется тем, кто рядом. Кристина не плохой человек. Она просто испугалась — за маму, за деньги, которые мама копила на что-то важное, может быть на лечение, может на похороны, как копят пожилые люди, которые думают о будущем иначе, чем молодые. Страх не делает людей умными. Он делает их быстрыми.
Я убавила огонь под кастрюлей и позвонила Антону. Он не ответил — наверное, на совещании. Я написала: «Кристина здесь. Всё нормально, не переживай». Отправила и убрала телефон.
Потом достала снова и открыла приложение с камерой. Нашла среду. Нашла 14:23. Посмотрела сама — просто чтобы убедиться, что помню правильно.
Помнила. Мы с Антоном поставили камеру в подъезде полгода назад — после того, как у соседей вскрыли почтовый ящик. Простая камера, запись хранится две недели. Я всегда забываю, что она есть, пока не нужна.
— Камера в подъезде, — сказала я. — Пишет всё. Когда я вошла, когда вышла. Если я заходила к Людмиле Павловне с сумкой, которая весила больше на выходе, это будет видно.
Кристина молчала.
— Я прихожу к твоей маме каждую среду, — продолжила я. — Уже три года. С тех пор как у неё поднялось давление и ей тяжело ходить в магазин. Ты об этом знаешь?
— Я знаю, что ты туда ездишь.
— Каждую среду. — Я повторила это не для обвинения. Просто чтобы слова стояли на своём месте. — Антон на работе до семи. Я езжу сама, на своей машине, на свой бензин. Беру продукты из нашего магазина — тот, где у меня карта лояльности, там история покупок. Молоко, хлеб, иногда рыбу, если хорошая. Твоя мама любит минтай.
Кристина моргнула.
— Это не значит —
— Я не говорю, что это что-то значит. — Я убрала телефон в карман. — Я говорю, что запись есть. И когда приедет участковый, мы её посмотрим вместе. Все трое.
Она больше не говорила. Прошла в коридор и встала у стены, скрестив руки. Я вернулась к плите и убавила огонь под борщом.
Участковый приехал через двадцать минут. Пётр Семёнович — плотный мужчина лет пятидесяти, с усами и папкой под мышкой. Я видела его раньше, когда он обходил дом по плановой проверке. Он помнил номер квартиры, поздоровался со мной по имени-отчеству.
— Вера Николаевна. Значит, у вас неприятности.
— У нас недоразумение, — сказала я.
Кристина стояла за его плечом и смотрела на меня с видом человека, который уже всё решил.
— Значит, так, — сказал Пётр Семёнович, раскрывая папку. — Поступил звонок. Пропажа денежных средств. Сорок тысяч рублей. Гражданка Смолина заявляет, что в среду, двадцать второго, в квартире матери находились вы — и только вы. Что скажете?
— Скажу, что была. И что ничего не брала, — ответила я. — И что могу это доказать прямо сейчас.
— Доказать? — Он поднял брови.
— У нас камера в подъезде. Запись за среду сохранилась. Можем посмотреть здесь, на телефоне.
Мы с Антоном поставили камеру в подъезде полгода назад — после того, как у соседей вскрыли почтовый ящик. Сосед с третьего этажа — Михаил Захарович, бывший инженер, всю жизнь что-то мастерит — помог с монтажом. Простая камера, запись хранится две недели. Я всегда забываю, что она есть, пока не нужна.
Пётр Семёнович посмотрел на Кристину. Та чуть дёрнула плечом.
— Пусть показывает.
Я открыла приложение, нашла среду, нашла нужное время. Мы сели за кухонный стол — все трое. Борщ тихо булькал на маленьком огне. Кристина придвинула стул, но держалась прямо, со скрещёнными руками — человек, который ещё не готов сдаться, но уже начинает чувствовать, что почва уходит из-под ног.
На записи было видно всё.
14:23 — я вхожу в подъезд. В руках — два пакета. Обычные, из магазина. Я их всегда беру с запасом, чтобы не путаться с сумками.
14:24 — лифт.
Потом запись с площадки четвёртого этажа — та камера угол берёт пошире. Я звоню в дверь. Людмила Павловна открывает в халате, улыбается. Мы заходим.
16:11 — я выхожу. Одна. С теми же двумя пустыми пакетами, сложенными вчетверо. В руках больше ничего нет. Сумка на плече — та же, с которой я пришла.
Пётр Семёнович смотрел на экран. Кристина смотрела туда же.
— Видите? — сказал он негромко. — Гражданка входит с пакетами. Выходит с теми же пакетами. Ничего лишнего.
Кристина молчала.
— Хочу добавить, — сказала я и открыла историю покупок в приложении магазина. — Вот чек за среду. 14:03. Молоко, хлеб, минтай, гречка, масло, сыр. Общая сумма — тысяча двести сорок рублей. С моей карты. Это то, что я привезла маме.
Пётр Семёнович записал что-то в свою папку.
— Гражданка Смолина, — сказал он, и теперь уже смотрел на Кристину, — есть ещё вопросы к гражданке Орловой?
Кристина открыла рот. Закрыла.
Первый раз за весь вечер я увидела на её лице что-то, чего раньше не видела. Не злость. Не уверенность. Что-то другое — то ли растерянность, то ли страх. Страх не перед участковым. Перед тем, что она наделала.
— Я... — начала она.
— Не надо, — сказала я.
Она посмотрела на меня.
— Не надо сейчас ничего говорить. Сначала поговори с мамой нормально. Спроси её спокойно: куда она могла положить конверт. Она пожилой человек, у неё давление, она могла переложить и забыть. Так бывает.
Кристина смотрела на столешницу.
— Пётр Семёнович, — обратилась я к участковому, — я правильно понимаю, что если деньги нашлись бы — это закрывает вопрос?
— Если факта хищения нет — нет и дела, — подтвердил он.
— Тогда я прошу вас пока не оформлять ничего. Дайте нам день. Может быть, деньги найдутся.
Он помолчал. Посмотрел на Кристину.
— Гражданка Смолина, вы согласны?
Кристина кивнула. Один раз. Не поднимая головы.
Пётр Семёнович собрал папку, попрощался и ушёл. Мы остались вдвоём.
Я встала, взяла ложку и попробовала борщ. Нужно было чуть досолить.
Пока солила — медленно, щепоткой, пробуя после каждой, — я думала о том, что вот сейчас, в эту минуту, в квартире тихо. Кристина в коридоре. Пётр Семёнович ушёл. Борщ на плите. И я стою у плиты и солю борщ, как будто ничего не было. Может, так и правильно. Может, именно так и надо — не делать из этого событие, не выстраивать сцену, просто стоять у плиты и следить, чтобы не пересолить.
Я поставила ложку.
— Вера, — сказала Кристина тихо.
Я молчала, пока солила.
— Я не думала... Я просто увидела, что конверта нет, и подумала...
— Я знаю, что ты подумала, — сказала я. — Ты подумала: кто мог взять? Кто бывает у мамы? Только Вера. Значит, Вера.
Она не возражала.
— Я езжу к твоей маме три года, — продолжила я, помешивая борщ. — Три года — каждую среду. Зимой и летом. Когда у тебя работа, командировки, когда тебе некогда. Я не говорила тебе об этом и не ждала благодарности. Мне не нужна благодарность. Но я не ожидала вот этого.
— Я была неправа.
— Да.
Пауза. Борщ булькал.
— Я позвоню маме прямо сейчас, — сказала Кристина.
— Позвони.
Она вышла в коридор. Я слышала, как она говорит — сначала быстро, потом медленнее. Потом совсем тихо. Потом пауза — долгая.
Я помешивала борщ и смотрела в окно. Темнело рано — ноябрь, уже в шесть вечера фонари. Двор внизу был пустой, только кошка шла через газон — рыжая, поджарая, я её знала, она жила у мусорных баков и иногда сидела под нашим подъездом. Антон однажды хотел взять её домой, но я сказала: она уличная, она привыкла. Мы стали просто подкармливать.
Кристина в коридоре замолчала. Долго.
Я не подходила. Борщ — хороший борщ — требует внимания в последние минуты, когда всё уже сварилось и надо только следить, чтобы не перекипело и не потеряло цвет.
Потом Кристина вернулась на кухню. В руках всё тот же телефон. Лицо другое.
— Нашлись, — сказала она.
Я обернулась.
— Мама положила в шкатулку. Там, где раньше держала документы. Говорит, что боялась — вдруг кто чужой зайдёт. Переложила и забыла.
Я кивнула.
— Хорошо.
Кристина стояла посередине кухни и смотрела на меня так, словно не знала, куда деть руки.
— Я позвоню участковому, — сказала она. — Скажу, что деньги нашлись. Что всё отменяется.
— Позвони. Пётр Семёнович поймёт.
Она кивнула. Достала телефон, набрала. Я слышала короткий разговор — она объясняла, он что-то коротко ответил, она поблагодарила. Убрала телефон в карман куртки, которую так и не сняла.
— Садись, — сказала я. — Борщ почти готов.
Она посмотрела на меня — неловко, по-детски почти.
— Ты меня кормить будешь?
— А ты голодная?
Пауза.
— Да, — призналась она. — Я с обеда ничего не ела.
— Тогда садись.
— Вера... — Кристина остановилась посередине кухни. Она явно хотела сказать что-то, что давалось ей с трудом. — Я не знала, что ты каждую среду. Мама не говорила.
— Мама не хочет, чтобы ты чувствовала себя виноватой, — сказала я. — Она понимает, что у тебя жизнь, работа. Поэтому не говорит.
— Но это несправедливо по отношению к тебе.
— Я не делаю это ради справедливости.
Кристина смотрела на меня — по-другому, чем все эти шесть лет. Без горбинки в носу, без прищура. Просто смотрела.
— Почему ты не выгнала меня, когда я сюда ввалилась?
Я немного подумала.
— Потому что ты сестра Антона. Потому что твоя мама мне дорога. И потому что, если бы деньги действительно пропали, и виновной была бы я — я бы хотела, чтобы это выяснилось честно.
Она опустила голову.
Антон пришёл в полдевятого — с букетом мимозы, которую купил у метро, и с виноватым видом человека, который задержался на работе и знает об этом. Остановился в дверях кухни и посмотрел на нас обеих.
— Что-то случилось?
— Ничего, — сказала я. — Садись ужинать. Борщ готов.
Он посмотрел на сестру. Та кивнула.
— Ничего, Антоша. Всё нормально.
Он не поверил, но промолчал. Антон умеет чувствовать, когда лучше не трогать. Это одно из качеств, за которое я его ценю — не то что он никогда не лезет, а то, что он понимает, когда не надо.
Я накрыла на стол. Хлеб порезала толстыми ломтями, как любит Антон. Сметану поставила в вазочке — Кристина, как выяснилось несколько лет назад, не любит, когда сметана прямо в борще, она кладёт сама. Маленькая деталь, которую я запомнила ненарочно.
Мы сели за стол. Я разлила борщ по тарелкам, поставила сметану, нарезала хлеб. Антон ел молча и поглядывал то на меня, то на Кристину — чувствовал, что что-то было, но не спрашивал. Он умеет не спрашивать, когда надо.
Кристина ела аккуратно, маленькими ложками. Я вдруг подумала: я никогда не видела, как она ест. Мы были за одним столом — на праздниках, на днях рождения — но я не наблюдала. Она всегда была просто где-то рядом, отдельно. Сейчас она сидела напротив и ела борщ, и это было что-то новое.
— Вкусно, — сказала она вдруг. Тихо, не поднимая головы.
— Спасибо, — сказала я.
Антон посмотрел на нас обеих и снова уткнулся в тарелку. Умный человек.
После ужина Кристина помогла мне убрать посуду. Я не просила — она сама встала, взяла тарелки.
Мы стояли над раковиной бок о бок: я мыла, она вытирала.
— Я хочу попросить прощения, — сказала она наконец. — По-настоящему. Не потому что деньги нашлись. А потому что я была несправедлива к тебе. Долго. Не только сегодня.
Я посмотрела на неё.
— Долго?
— Шесть лет. — Она сложила полотенце. — Ты пришла в нашу семью, и я... я думала, что ты заберёшь Антона. Что он будет твой, а мама будет твоя. Я ревновала, наверное. Глупо звучит.
— Не глупо.
— Я не давала тебе шанса. Всё время искала, к чему прицепиться.
Вода в раковине шумела. На окне конденсат — на улице холодало.
— Кристина, — сказала я. — Я не забирала ни маму, ни Антона. Семья не делится, как пирог. Когда я вышла за него замуж, я хотела быть частью вашей семьи. Всей семьи. Включая тебя.
Она молчала.
— Ты знаешь, о чём мы с твоей мамой говорим каждую среду? — спросила я.
Кристина покачала головой.
— О тебе. Чаще всего. Она рассказывает, как ты в детстве собирала жуков в банку и хотела стать биологом. Как у тебя была кошка по имени Фрося. Как ты в девятом классе пошла на городскую олимпиаду по химии и заняла второе место, а тебе говорили, что первое, и ты долго сердилась. Она очень тобой гордится. Она всегда тебя хвалит.
Кристина смотрела на тарелку в руках.
— Я не знала, что вы... что она так говорит.
— Она любит тебя. Просто вы обе не очень умеете это говорить вслух. Многие не умеют.
Пауза. Кристина аккуратно поставила тарелку на полку.
— Я тоже её люблю. Просто жизнь... работа, поездки, всегда кажется, что успею.
— Успеешь, — сказала я. — Людмила Павловна крепкая. Но лучше не откладывать.
Мы домыли молча. Потом я сварила кофе — не спрашивала, просто поставила две кружки. Кристина взяла свою и обернула ладони вокруг — как будто ей было холодно, хотя на кухне было тепло.
— Ты не думаешь обо мне плохо? — спросила она тихо. — После сегодняшнего.
— Нет.
— Почему?
Я подумала.
— Потому что я понимаю, откуда это. Ты нашла у мамы пустое место, где был конверт. Испугалась. Начала искать объяснение — и нашла меня. Это не злость, это страх. Со страхом труднее сердиться.
Кристина смотрела в кружку.
— Я должна была спросить маму сначала.
— Да.
— Я не подумала.
— Бывает.
Она подняла голову.
— Ты очень спокойная. Я бы на твоём месте...
— Что?
— Не знаю. Накричала, наверное. Выгнала бы.
— Это не помогло бы, — сказала я. — Ты бы ушла обиженная, я бы осталась обиженная. Деньги бы всё равно нашлись или не нашлись. А между нами стояло бы вот это — навсегда.
Кристина смотрела на меня так, словно видела первый раз.
— Ты думала об этом заранее? Когда я ввалилась сюда?
— Нет, — честно призналась я. — Я думала о борще. Потом о камере. Потом о том, что Пётр Семёнович хороший человек и разберётся. А потом ты позвонила маме — и всё само собой сложилось.
Она чуть улыбнулась. Первый раз за вечер.
— Ты можешь приезжать к маме. Хоть каждую среду. Будем ездить вместе.
Кристина молчала долго. Пила кофе маленькими глотками. За окном кошка — та самая рыжая — сидела под фонарём и умывалась, не торопясь.
Кристина посмотрела на меня. В глазах что-то дрогнуло — она повернулась к раковине, взяла следующую тарелку.
— Я подумаю, — сказала она.
Но это был уже другой голос. Не тот, с которым она стояла на пороге.
Она ушла около десяти. На пороге — первый раз за шесть лет — остановилась и обняла меня. Быстро, почти неловко. Как будто сама удивилась тому, что сделала.
— Спокойной ночи, Вера.
— Спокойной ночи.
Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. В прихожей пахло её духами — что-то лёгкое, цветочное. Я не знала, как они называются. Может быть, теперь узнаю.
Антон вышел из комнаты — он слышал.
— Что это было? — спросил он тихо.
— Долгий разговор, — сказала я.
— Она тебя обидела?
Я подумала. Честно подумала, потому что иногда этот вопрос требует настоящего ответа, а не того, который проще дать.
— Она испугалась, — ответила я. — Люди, когда боятся, иногда делают глупости. Это прошло.
Антон смотрел на меня — долго, как он умеет.
— Ты удивительный человек, Вера.
— Я просто человек, — сказала я. — Обычный.
Он обнял меня. За окном шёл снег — первый в этом году, тихий, без ветра. Борщ на плите давно остыл, мимоза стояла в вазе на подоконнике, и в квартире было тепло.
Антон погладил меня по волосам.
— Расскажи мне, — сказал он. — Я хочу знать.
Я рассказала. Всё, от начала — как позвонили, как Кристина стояла на пороге, как мы смотрели запись с камеры за кухонным столом. Антон слушал молча, не перебивал. Когда я дошла до того момента, как Кристина звонила матери — до долгой паузы, до тихого «нашлись» — он только вздохнул.
— Мне надо было с ней поговорить, — сказал он. — Давно.
— Может быть, — согласилась я. — Но теперь это сделала я. И это, наверное, правильно. Это был наш разговор, женский. Ты бы только запутал.
Он засмеялся — чуть, в темноту. Мне тоже стало легче.
— Ты не сердишься?
— На Кристину? — Я подумала. — Нет. Я понимаю её. Она не знала, как я жила рядом с их мамой все эти годы. Она не знала, потому что я не рассказывала, а Людмила Павловна не рассказывала. Мы жили параллельно, каждая в своём. Может быть, хватит параллельно.
— Ты хочешь сблизиться с сестрой?
— Я хочу, чтобы она не была чужой, — поправила я. — Это не одно и то же. Близкими становятся со временем. Сначала просто — не чужими.
Антон молчал немного.
— Я люблю тебя, — сказал он.
— Я знаю, — сказала я. — Иди спать, поздно уже.
Он засмеялся снова, поцеловал меня в висок и ушёл. Я ещё немного постояла у окна. Снег шёл ровно, без порывов. Двор внизу стал белым. Фонарь светил рыжим через снежную муть.
Я подумала: завтра надо позвонить Людмиле Павловне. Просто так, без повода. Спросить, как давление, не нужно ли чего к следующей среде.
И подумала ещё: хорошо, что камера была.
Не потому что она меня спасла. А потому что без неё пришлось бы доказывать то, что не должно требовать доказательств. То, что живёт не в записях и не в чеках — а в том, как ты ведёшь себя, когда никто не смотрит. Три года, каждую среду, молоко и минтай, чай на кухне с пожилой женщиной, которой одиноко.
Это не доказывается. Это просто есть.
Но хорошо, что камера была.
На следующий день Кристина позвонила сама. Я как раз ехала в магазин — пятница, надо было взять что-то к выходным, Антон просил купить курицу и картошку. Я стояла у перекрёстка и ждала зелёного, когда телефон завибрировал в кармане пальто.
Незнакомый номер. Нет, нет — знакомый. Просто я никогда не сохраняла её.
— Вера, — сказала Кристина. Голос был другой. Не вчерашний — сегодняшний. — Ты когда в следующую среду к маме?
— Как всегда, — сказала я. — В два.
— Можно я тоже приеду?
Я помолчала секунду. Не от нерешительности — от неожиданности.
— Конечно, — сказала я. — Мама будет рада.
— И ты?
Я остановилась на пешеходном переходе. Зелёный свет. Снег уже растаял, мокрый асфальт блестел.
— И я, — сказала я.
Она помолчала.
— Спасибо.
— Не за что.
Я убрала телефон в карман и пошла в магазин. Взяла молоко, хлеб, гречку. Подумала и добавила ещё минтая — Людмила Павловна его любит, а в среду нас будет двое.
Я убрала телефон в карман и пошла в магазин. Взяла молоко, хлеб, гречку. Подумала и добавила ещё минтая — Людмила Павловна его любит, а в среду нас будет двое.
Лучше взять с запасом.
Уже на выходе я вспомнила, что не взяла чай. Людмила Павловна пьёт только грузинский, в красной пачке, — это я знала твёрдо. Вернулась, нашла на полке, положила в корзину. Потом, уже стоя в очереди, достала телефон и написала Кристине: «Кстати, мама пьёт грузинский чай. В красной пачке. На случай если вдруг будешь заезжать».
Кристина ответила через минуту. Одно слово: «Запомнила».
Я убрала телефон и передвинулась к кассе.
Маленькое. Совсем маленькое. Но что-то же надо с чего-то начинать. с маленькой корзинкой — кефир, батон, апельсины. Она долго искала карту в кошельке, и кассир ждала спокойно, без раздражения. Женщина наконец нашла, расплатилась, сказала «спасибо, девочка» и ушла маленькими шагами.
Я смотрела ей вслед.
Подумала о Людмиле Павловне. О том, что у неё тоже маленькие шаги стали — она сама сказала в прошлую среду, когда мы с ней шли от двери до кухни и она держалась за стену. «Постарела я, Верочка». Я сказала: «Не выдумывайте, Людмила Павловна». Она засмеялась.
Я взяла сдачу и вышла на улицу.
Среда будет через пять дней. Кристина приедет. Мы будем сидеть на маленькой кухне с геранью, пить чай и есть пирог, если Людмила Павловна успеет испечь — она всегда хочет испечь, когда знает, что придут. Может, будем неловко молчать иногда, мы с Кристиной. Может, разговор не пойдёт сразу.
Ничего. Первый раз всегда немного неловко.
А потом привыкнем.