Зимний день клонился к вечеру, когда Олег и Сергей, тяжело ступая на широких лыжах, выбрались на старую лесовозную дорогу. Охота на лося не задалась с самого утра. Свежий след, который они нашли на рассвете, ушел в такие крепи, где даже лыжи не спасали — сплошной валежник, бурелом и молодые осинники, в которые лось заваливался, как в собственную крепость. Часам к двум они поняли: сегодня не возьмут. Алтай, белый мощный кобель, породы западно-сибирская лайка, всю дорогу ходил чуть впереди охотников — он тоже чуял, что дело не выгорает. Собик же, рыжий молодой пёс, породы карело-финская лайка наоборот, рвался вперёд, кипел, но его азарт только мешал: он взлаивал на дичь, гонял зайцев по мелочи и абсолютно не умел сосредотачиваться на главном.
— Ну что, сворачиваемся? — спросил Сергей.
— Пора, — ответил Олег, глядя на небо. — Засветло надо за Увал перейти, а там до зимовья ещё часа два. Айда по распадку напрямик, так короче.
Они свернули с дороги вниз, в широкий заснеженный распадок, где вековые лиственницы стояли редкими великанами, а под ними чернели промоины — следы старых ручьёв. Собаки побежали вперёд, чуя дорогу к дому. Алтай шёл спокойно, трусцой, поглядывая по сторонам своим волчьим взглядом. Собик носился вокруг, отбегал в сторону, возвращался, совал нос в снег — обычное дело для молодого пса, которому не терпелось домой к миске.
Они прошли уже почти весь распадок, когда из головы колонны раздался лай. Резкий, короткий — сначала один голос, Собика. Потом к нему присоединился второй, низкий, раскатистый — Алтай подал голос так, как подаёт его только на серьёзного зверя.
— Что там? — напрягся Сергей.
— Стоят, — коротко ответил Олег, скидывая ружьё с плеча.
Они прибавили шагу. И через минуту услышали это — глухое, утробное, низкочастотное рычание, от которого, казалось, вибрировал воздух. Медведь. И рычал он не где-то вдалеке, а прямо у них под ногами.
Подойдя ближе, Олег и Сергей увидели картину, от которой у обоих мороз по коже пошёл не от холода. Собаки стояли у подножия огромной старой лиственницы. Дерево росло на косогоре, и под его корнями, в земляном кармане, чернел лаз шириной едва ли не в два аршина. Из отверстия валил пар — мешанина собачьей слюны и медвежьего дыхания. Собик суетился у самого входа, засовывая морду в дыру и тут же выдергивая, облаивал зверя с истинно молодецкой дерзостью. А сверху, где корни сплетались в широкие щели, сидел Алтай. Старый пёс облюбовал дыру между корнями, просунул в неё голову по самые уши и лаял оттуда так, что земля дрожала.
— Берлога, — выдохнул Сергей. — Проснулся, зараза. Собаки его подняли.
Олег присел на корточки, осмотрел лаз, принюхался. Изнутри тянуло звериным духом, прелой листвой и опасностью. Он поднялся, посмотрел на товарища.
— Брать надо, Серёга.
— Мы за лосем шли, у нас и пули только сохатого убивать, а не этого…
— Брать надо, — повторил Олег жёстче. — Ты подумай. Сейчас ему эти собаки покоя не дадут. Он злой, он поднятый. Если мы уйдём, он не ляжет обратно. Он пойдёт шатунить. Месяц-другой будет к людям выходить, собак драть, коров резать. А там глядишь, и до человека доберётся. Ты такого хочешь? У тётки твоей вон корова в прошлом году была, мы помним, кто подрал.
Сергей помрачнел. Про корову тётки он помнил хорошо — объедки тогда пришлось волоками тащить. И он знал, что Олег прав. Шатун зимой — это смерть на четырёх лапах для всей округи. Убить сейчас — одной проблемой меньше.
— Ладно, — кивнул он. — Берём. Ты с какой стороны станешь?
— Встанем по сторонам от лаза. Я слева, ты справа. Если полезет — бей сразу в грудь. Или в лоб, если мордой на тебя.
Они разошлись, встали в пятнадцати шагах от берлоги, с двух сторон, чтобы линия огня не шла через собак. Олег перезарядил двустволку, проверил капсюли. Сергей тоже щёлкнул замками — всё в порядке.
А собаки меж тем не унимались. Собик, окончательно потеряв голову, теперь почти вползал в лаз, лязгал зубами, рычал. Алтай сверху заливался непрерывным лаем, будто приказывал зверю выходить. Медведь внутри отвечал таким рёвом, что сухие ветки на лиственнице вздрагивали и роняли снег.
— Собак бы отозвать, — сказал Сергей неуверенно. — А то…
Не успел он договорить.
Случилось это быстрее, чем моргнуть. Из чёрной дыры выметнулась лапа. Огромная, когтистая, похожая на корягу. Когти — пять штробылей, каждый с добрый палец, — сомкнулись на боку Собика. Пёс взвизгнул один-единственный раз, но визг этот оборвался, едва начавшись. Медведь втянул его внутрь с такой силой, что вокруг лаза взметнулся снежный фонтан. Одно мгновение — и Собик исчез. Будто его и не было. Только чёрная пустота.
— Собик! — заорал Сергей и шагнул было вперёд.
— Стоять! — рявкнул Олег, хватая его за плечо. — Не лезь! Стрелять нельзя, там собака. Стоять и ждать.
Они замерли. Время остановилось. Олег сжимал ружьё так, что костяшки пальцев побелели. Сергей открыл рот, хотел что-то сказать, но не смог — из горла вырвался только хрип. Из берлоги доносилось глухое урчание, шорох, топот — там, в темноте, шла схватка. Собик, молодой, горячий, дрался. И судя по тому, что рык то поднимался до рёва, то спадал до скулежа, пёс не сдавался.
— Три секунды уже, — прошептал Олег, отсчитывая про себя. — Пять. Семь.
На десятой секунде из лаза вылетело чёрное тело. Собака перекувыркнулась в воздухе, шлепнулась в снег, вскочила. Собик! Весь в крови, с разорванным боком, с окровавленной мордой, но живой. Он отряхнулся один раз — и, вместо того чтобы броситься наутёк, за что его никто не осудил бы, он полез наверх. Вскарабкался по корням, примостился рядом с Алтаем, просунул морду в ту же щель и залаял. Так же громко, так же злобно. Будто ничего не случилось. Будто минуту назад его не тащили в медвежью берлогу, не полосовали когтями, не пытались раздавить.
— Сукин сын, — выдохнул Сергей, и в голосе его слышались и смех, и слёзы. — Как выскочил? Как? Там же темно, там не продохнуть…
Олег не ответил. Он смотрел на собак и не верил своим глазам. Собик вырвался. Сам. В темноте, в тесноте, в звериной норе он умудрился вывернуться, отскочить, перехитрить медведя. И не сбежал. Пришёл помогать дальше. Пёс с несломленным духом — вот что это было.
— Давай, ребята, — сказал Олег уже собакам, как людям. — Не молчите. Поднимайте его.
Собаки поднимали. Ещё полчаса, бесконечных, выматывающих. Медведь рычал, бил лапами изнутри, скрёб корни. Собаки лаяли с двух сторон — снизу и сверху — не давая ему ни секунды покоя. Охотники стояли с ружьями наизготовку, но зверь не выходил. Он был умен, стар и опытен. Он знал, что снаружи смерть.
— Не идёт, — сказал Сергей, вытирая пот с лица, хотя было двадцать пять мороза. — Надо его бесить.
— Сделаем лагу, — кивнул Олег. — Ты сушину видишь? Вон та, упавшая, метрах в двадцати.
Они отбежали к поваленной сухой лиственнице. Олег выхватил топор — без него в тайгу ни ногой — и за три минуты обрубил от ствола длинную жердь, толстую и крепкую, сантиметров пять в диаметре и больше трёх метров длиной. Сучья обломал, конец заострил.
— Возвращайся на свою позицию, — сказал он Сергею. — Я сейчас подойду сзади к лазовому окну и начну совать. Когда полезет — бей.
Олег обошёл берлогу сзади, туда, где лаз выходил чуть выше, над основным отверстием. Пристроил лагу, размахнулся и со всей силы ткнул её в темноту. Внутри раздался сдвоенный звук — мокрый удар и взбешённый рёв. Олег ткнул ещё раз, ещё. Жердь ходила ходуном, зверь внутри метался, крушил всё, что мог. Лага впивалась ему в бока, в морду, в плечи. Медведь орал так, что из ближних кустов вылетела пара рябчиков, не помня себя от страха.
— Давай, давай, родимый, — бормотал Олег, налегая на жердь. — Злись, вылезай.
И зверь вылез.
Он вылетел одним прыжком — не вылез, не выполз, а именно вылетел, как чёрный снаряд, разметав снег на три метра вокруг. Олег, стоявший сзади, не успел даже вскинуть ружьё — мгновенно оценил обстановку и выстрелил с бедра, навскидку, как учат старые охотники на случай внезапной встречи.
Пуля ушла в молоко. Мимо. Медведь даже не дрогнул.
Зверь, огромный, лохматый, с паром, идущим из пасти, с глазами, налитыми яростью, рванул в сторону Сергея. Не на него — в его сторону, по дуге, но для Сергея это стало мгновением, которое растянулось в вечность. Туша массой под триста килограммов неслась прямо на него, сбивая когтями снежные комья. Сергей не успевал ни вскинуть ружьё, ни даже шагнуть в сторону.
Медведь пробежал в каких-то трёх метрах от него. Не заметил. Не успел заметить, потому что в этот самый миг впереди оказалась старая сухая ель — серая, обомшелая, но крепкая. Медведь врезался в неё плечом на полном ходу. Раздался треск — лопнула берцовая кость или просто дерево дало трещину, неизвестно. Зверь отлетел, перекувырнулся, но тут же вскочил на три лапы, потому что четвёртая повисла плетью.
Сергей не выстрелил. Он стоял с отведёнными стволами — почти неосознанно, автоматически переломил ружьё, чтобы перезарядить. Два стреляных гильзы вылетели, но в этот момент…
— Твою мать! — заорал Олег.
Цевьё — та самая деревянная накладка под стволами, которая держит ружьё вместе, — отскочило. Старый мороз, старая древесина, вибрация от неудачного выстрела с бедра — цевьё дало трещину и вылетело. Стволы отделились от приклада. Олег остался с двумя частями ружья в руках: приклад с ложей и замками в одной руке, стволы — в другой.
— Чёрт! — зарычал он и начал судорожно, негнущимися пальцами, налаживать ружьё обратно. Пластинка цевья не вставала, пружина заела, время уходило на секунды.
Медведь развернулся.
Он стоял теперь лицом к Сергею. На трёх лапах, хромая, истекая слюной и кровью из пасти — видимо, от удара об елку сломал несколько зубов. Но он всё ещё был страшен. Передняя лапа, здоровая, взметнулась вверх, и зверь поднялся на задние лапы.
Он оказался огромен. Даже на трёх точках опоры, даже подраненный, он возвышался над Сергеем, как чёрная стена. Метра два с половиной, не меньше. Шерсть дыбом, когти скребут воздух. Глаза — две красные щёлочки. Расстояние до Сергея — меньше пяти метров. Четыре. Три с половиной.
Сергей не сдвинулся с места.
Он видел медведя всего — от дрожащего носа до кривых когтей. Слышал его дыхание — тяжёлое, хриплое, с присвистом. И в этот момент, когда любой другой человек побежал бы или упал, Сергей спокойно, даже медленно, перезарядил ружьё. Отломил стволы вниз, выбросил пустые гильзы, достал из-за пазухи две новые пули — привычным движением, отработанным тысячами повторений, — вставил их в патронники, захлопнул ружьё. Всё это заняло не больше двух секунд. Но в этом временном промежутке медведь стоял над ним, и от Сергея пахло потом и железом.
Он вскинул ружьё. Не целился — ружьё само легло туда, куда нужно. Стволы смотрели в медвежью грудь, в белое пятно между лохматыми лапами.
— Ну давай, — тихо сказал Сергей.
Медведь шагнул вперёд. И в этот миг Сергей нажал на спуск.
Два выстрела слились в один. Первая пуля вошла в солнечное сплетение, вторая — чуть выше, сдвинутая на долю секунды отдачей. Медведь качнулся. Постоял ещё секунду, глядя на человека сверху вниз. В его глазах, налитых кровью и бешенством, промелькнуло что-то человеческое — удивление. Он не понял, как этот маленький, стоящий на лыжах человек не сломался, не побежал, не закрыл глаза. Стрелял. Спокойно. В упор.
Зверь рухнул. Сначала на колени, потом завалился набок, ломая сухие ветки. Дёрнулся раз, другой — и затих. Из пасти потекла тёмная, почти чёрная кровь, смешиваясь со снегом.
Тишина. Настоящая, глубокая, как в могиле.
Собаки смолкли. Алтай спустился с корней, подошёл к туше, обнюхал. Собик остался наверху — он вдруг заскулил, коротко, жалобно, и принялся зализывать рану на боку. Только сейчас, когда всё кончилось, боль вернулась к нему.
Олег подошёл к Сергею. В руках он всё ещё держал разобранное ружьё.
— Ты как? — спросил он хрипло.
Сергей попытался что-то сказать, но губы не слушались. Он открыл рот, потом закрыл. Тогда он просто поднял правую руку. Рука тряслась крупной, мелкой дрожью, как осиновый лист на ветру. Палец на спусковом крючке всё ещё был согнут — он не мог его разжать.
Олег протянул свою — она тряслась ничуть не меньше.
— Ну и ладно, — сказал он. — До вечера отойдёт. До вечера у нас время есть.
Они сидели в снегу, прислонившись спинами к той самой лиственнице, под которой час назад спал медведь. Собаки лежали рядом — Алтай положил голову на лапы, Собик прижался к его тёплому боку, истекая кровью, но тихо, едва слышно поскуливая от счастья. Потому что всё кончилось. Потому что они выжили. Потому что охота удалась, хоть и не на того зверя, за которым шли.
В тайге темнеет быстро. Солнце уже пряталось за Увалом, когда Олег поднялся.
— Надо мясом нагружаться, — сказал он. — Зимовье близко, успеем.
Сергей кивнул. У него всё ещё тряслись руки, когда он доставал нож, чтобы начать разделку. И у Олега тряслись, когда он чинил своё распавшееся ружьё. И даже потом, когда они волоком тащили шкуру к зимовью, когда развели печь, когда перевязали Собику бок своей рубахой, разрезанной на полосы, — даже тогда руки не переставали дрожать.
Так и просидели до самого вечера у печки, молча, прихлёбывая горячий чай из эмалированной кружки, слушая, как за стеной воет ветер. Собаки спали. Алтай во сне дёргал лапами — гнал во сне какого-то зверя. Собик лежал с открытыми глазами и смотрел на огонь. В его глазах, молодых и дерзких, уже не было страха. Была только та самая охотничья жилка, которая не позволяет собаке бежать от опасности, а заставляет лезть в самую пасть к медведю.
— Завтра я его к ветеринару отведу, — сказал Олег, кивнув на Собика. — Бок заживут. Бегать будет. А через год он нам такого медведя из-под любого корня поднимет, что мы и глазом моргнуть не успеем.
— Он уже сегодня поднял, — тихо ответил Сергей и посмотрел на свои ладони. Они всё ещё тряслись.
Олег налил ещё чаю. Пододвинул кружку к Сергею.
— Пей, — сказал он. — Рукам трястись полезно. Снег сбивают лучше всякой лопаты.
Сергей усмехнулся. Впервые за этот бесконечный день.