Золотое кольцо с сапфиром. Размер 16,5.
Мой размер — 17.
Я стояла в прихожей, держала этот чек и слушала, как Витя в душе поёт что-то из девяностых. Беззаботно. Громко. Немного фальшиво — он всегда фальшивит на высоких нотах, я привыкла.
Восемь лет вместе.
Я убрала чек обратно в карман. Повесила куртку ровно, как висела. Пошла на кухню и поставила чайник. Просто потому что не знала, что ещё делать руками.
Он вышел через десять минут — свежий, в халате, чмокнул меня в затылок так, как делает каждый вечер.
— Что на ужин?
— Гречка.
— Отлично.
Сел смотреть телевизор. Я варила гречку и думала про размер 16,5.
Кольцо я искала три дня. Методично, без истерик. Пока он был на работе — проверила все ящики в прихожей, антресоль, бардачок в машине, куда у меня был запасной ключ. Нашла старые права, монетки, пакет с какими-то болтами. Кольца не было.
Может, уже отдал.
На четвёртый день он уехал «к Паше на день рождения». В воскресенье, в час дня, побрившись и надев хорошую рубашку. Паша живёт в нашем же дворе. Я знаю его с детства — он не пьёт уже года три и дни рождения принципиально не отмечает, говорит, что это «культ потребления».
Я не поехала следом. Просто написала Пашиной жене Лене: «Привет, у вас сегодня гости?»
Она ответила быстро: «Нет, мы на даче с пятницы. А что случилось?»
Я написала: «Ничего, перепутала дату. Привет Паше».
Убрала телефон. Посидела на кухне. Потом встала и помыла давно откладываемую посуду — всё, что скопилось за выходные.
Он вернулся в начале двенадцатого. Слегка оживлённый, но глаза не такие — взгляд человека, который уже в дверях начинает выстраивать интонацию.
— Хорошо посидели?
— Нормально. Паша передаёт привет.
Я кивнула. Налила ему чаю. Поставила кружку на стол и села напротив.
Что-то в этом движении — в том, что я села именно напротив, а не рядом, как обычно — его насторожило. Он перестал тянуться к телефону.
— Паша на даче с пятницы, — сказала я. — Я написала Лене.
Тишина.
Не долгая. Просто те несколько секунд, пока человек внутри себя решает — отпираться или нет. Я видела, как он это решает. Восемь лет — я знаю его лицо лучше, чем своё.
— Слушай, я объясню…
— Не надо, — перебила я. — Скажи мне одно. Кольцо с сапфиром, размер 16,5 — это ей?
Он опустил глаза на стол.
Смотрел на кружку с чаем. На свои руки рядом с кружкой.
И этого было достаточно.
Её зовут Карина. Двадцать шесть лет. Из бухгалтерии его фирмы — переехала из Краснодара прошлым летом, снимает квартиру в Бутово. Они познакомились на корпоративе в ноябре, там был фуршет и живая музыка, он рассказывал мне про этот корпоратив — весело, с деталями, даже показывал фотографии с телефона.
Он говорил сам. Я почти не спрашивала — просто слушала, и он говорил, как будто ему нужно было выговориться именно сейчас, именно так. Про то, что «само получилось». Что «не планировал». Что «ты мне дорога, Наташ, ты же знаешь, это совсем другое».
Я смотрела на его руки на столе.
Руки, которые я знаю наизусть. Шрам на большом пальце правой — упал с велосипеда в детстве, рассказывал. Манера барабанить средним пальцем, когда нервничает. Сейчас барабанил.
— Сколько? — спросила я.
— Что?
— Сколько времени.
Он помолчал.
— Четыре месяца.
Четыре месяца. Ноябрь, декабрь, январь, февраль. Новый год мы встречали у моей мамы — он пил шампанское, говорил тост про то, что следующий год будет нашим, обнимал меня за плечи, и мама смотрела на нас с той улыбкой, которую я люблю. В январе я неделю лежала с температурой, он приносил чай с лимоном, клал влажное полотенце на лоб, говорил — лежи, я сам всё сделаю.
В феврале выбирал ей кольцо.
— Уходи, — сказала я.
— Наташ, подожди. Давай поговорим нормально. Я не хочу всё разрушать, это можно исправить, если мы…
— Ты уже разрушил. Уходи сегодня.
— Куда я пойду в ночь?
— Это не мой вопрос.
Он собирал сумку недолго. Это тоже о чём-то говорило — быстро нашёл, что взять, не метался по квартире. Значит, думал об этом. Примерял в голове заранее.
Я сидела на кухне и слышала, как он ходит по комнате. Открывает шкаф. Застёгивает молнию.
В прихожей остановился.
— Я позвоню завтра. Нам надо всё обсудить спокойно, без эмоций.
Я не вышла из кухни.
Дверь закрылась. Щёлкнул замок.
Я посидела ещё немного, потом встала, прошла в прихожую. Его куртка всё ещё висела на крючке — забыл. Я сняла её, аккуратно сложила и положила на полку у двери. Нашла в кармане чек. Подержала в руках. Выбросила в мусорное ведро на кухне.
Помыла его кружку. Вылила чай.
Легла спать в половину одиннадцатого.
Не плакала. Просто лежала и смотрела в потолок — там у люстры трещина, я давно просила заделать. Небольшая, с палец длиной, но видная, если смотреть прямо. Я просила, наверное, раз пять. Он говорил — куплю шпаклёвку, и забывал.
Так и не заделал.
Утром он позвонил в восемь. Я смотрела на экран, пока телефон не замолчал.
Потом написал: «Наташ, мне нужно забрать кое-что из вещей. И поговорить. Пожалуйста».
Я ответила: «Вещи можешь забрать в среду с шести до восьми».
Про «поговорить» не написала ничего.
Он написал ещё раз, длинно — про то, что осознал, что был не прав, что хочет всё исправить, что Карина «это была ошибка», что мы столько всего прошли вместе. Я прочитала. Убрала телефон на зарядку экраном вниз.
Позвонила маме. Сказала, что мы с Витей расстались.
Мама молчала секунды три, потом спросила:
— Ты как?
— Нормально.
— Приедь.
— Не сейчас. Потом. Мне нужно побыть дома.
Она не стала настаивать. Мама умеет чувствовать, когда не надо.
В среду он пришёл ровно в шесть. Позвонил в дверь — у него ещё были ключи, но он позвонил. Я оценила это.
Открыла. Он стоял в той самой хорошей рубашке. Небритый, с тенями под глазами.
— Привет.
— Привет. Вещи в коридоре, я собрала.
Два пакета и спортивная сумка. Я собирала аккуратно — ничего лишнего, только его.
Он зашёл. Огляделся, как смотрят на место, где прожил много лет и вдруг стал гостем.
— Наташ. Я хочу сказать…
— Витя, не надо.
— Нет, ты выслушай. Я расстался с ней. Сразу, в то же воскресенье. Это было…
— Я слышу тебя, — перебила я. — Но это ничего не меняет.
Он смотрел на меня.
— Ты не дашь мне шанс?
Я подумала. По-настоящему, не для вида.
— Ты восемь лет знаешь мой размер. Ты покупал мне кольцо на день рождения, на годовщину. Ты знаешь. И ты выбрал 16,5.
Он молчал.
— Это не «само получилось», Вить. Ты стоял в магазине, называл размер и думал о ней. Четыре месяца. Новый год. Январь, когда я болела.
Он опустил голову.
— Я не знаю, можно ли это простить, — сказала я. — Может, можно. Но не сейчас. И не так.
Он взял пакеты. Постоял у двери.
— Я буду ждать.
— Не надо ждать. Живи.
Дверь закрылась второй раз.
Я прошла в комнату. Легла на диван прямо в одежде, уставилась в потолок. В трещину у люстры.
Достала телефон. Нашла номер мастера-отделочника, которого мне давала соседка год назад.
Написала: «Здравствуйте, мне нужно заделать трещину в потолке. Когда сможете?»
Ответ пришёл через пять минут: «Могу в пятницу утром».
Я написала: «Договорились».
Убрала телефон.
За окном было ещё светло — длинный март, дни уже тянутся. Где-то во дворе кричали дети. Соседи сверху двигали что-то тяжёлое. Жизнь продолжалась на все лады, как ей и положено.
Я лежала и думала — не о нём, не о Карине, не о том, правильно ли я сделала. Просто смотрела в потолок и думала о том, что в пятницу наконец заделают эту трещину.
Давно пора было сделать самой.
