Лето 1894 г.
Момент, когда художник стоял на утесе над озером Удомля. Налетела буря, тяжелые свинцовые тучи поглотили горизонт. Левитан ощутил такой пафос ничтожности человека перед вечностью природы, что создал свою самую мистическую картину, ставшую философским завещанием русской живописи.
Склизкое лето девяносто четвертого года выдалось гнилым, как брошенная в канаве репа. Над Удомлей висел серый кисель, в котором путались жирные мухи и обрывки молитв.
Исаак Ильич стоял на обрыве, вжимаясь стоптанными штиблетами в раскисшую глину. Под ногтями у него запеклась охра, перемешанная с местным черноземом и чьей-то несвежей кровью – накануне в деревне опять кого-то пороли за недоимки, долго и скучно.
Ветер налетел не сверху, а будто выполз из-под воды, пахнущий дохлой рыбой и мокрым железом. Свинцовое брюхо неба провисло так низко, что задевало маковку покосившейся церквушки на мысу. Храм стоял кособокий, облезлый, как лишайный пес; из щелей его сруба сочилась серая слизь. Левитан кашлянул, выплевывая густую мокроту прямо на подрамник. Холст сопротивлялся, пузырился от влаги.
– Ничтожество, – прохрипел он, обращаясь то ли к себе, то ли к облупленному кресту на погосте. – Вши на теле Господнем.
Рядом, в зарослях колючего репейника, возился местный юродивый. Тот с хлюпаньем жевал грязную корку и пускал пузыри в лужу. Тряпье его, пропитанное дегтем и потом, задело край мольберта. Исаак Ильич не обернулся. Он смотрел, как горизонт схлопывается в узкую щель, в мясную лавку вечности, где человека не рубят даже на суповой набор – просто растирают в пыль между двумя жерновами воды и неба.
Тучи навалились массой сырого асбеста. Гроза не ударила, а накрыла – душным, клаустрофобным куполом. Вода в озере сделалась черной, как деготь, и тяжелой. Казалось, если бросить туда камень, он не утонет, а застрянет в этой плотной, зловонной среде.
Левитан схватил кисть – облезлую, похожую на хвост дохлой крысы. Он не писал, он втирал этот свинец в холст, будто заколачивал окна в горящем бараке. Его трясло. Это был не восторг, а мелкая, позорная дрожь человека, который понял, что за краем обрыва нет ничего, кроме этого бесконечного, равнодушного колыхания серой жижи.
– Господи, помилуй, – донеслось из церкви. Голос был сиплый, прокуренный, совершенно не божественный.
На картине проступала бездна. Вечный покой оказался не тишиной, а глухим, ватным шумом в ушах приговоренного. Маленький огонек в окне храма выглядел нелепо, как золотой зуб во рту мертвеца. Художник мазнул по нему грязным пальцем, почти гася этот последний признак жизни.
Сверху посыпалась крупа – то ли град, то ли пепел сгоревшего мира. Левитан стоял, заляпанный грязью и краской, маленький, небритый, абсурдно серьезный в своем пенсне, которое запотело и лишило его последних ориентиров. Он задыхался от этого пафоса – пафоса собственного отсутствия в замысле природы. Буря выла, юродивый в кустах завыл в унисон, а над ними, над всей этой хлюпающей, гниющей землей, застыл вечный, свинцовый покой – безжалостный, как топор палача.
Бонус: картинки с девушками
Приглашаем подписаться на канал! Всегда интересные рассказы на Дзене!