Я поставила перед ним тарелку. Картофель с куриной грудкой, брокколи на пару – Артёму без масла, у него аллергия на молочный белок. Дима даже не посмотрел в тарелку. Он смотрел на меня.
– Знаешь, Ань, – сказал он, откидываясь на спинку. – Я сегодня подумал. Я в этом доме – опора. Один тяну.
Я села напротив. Карандаш в моей косе чуть съехал, я поправила. За его плечом, на холодильнике, висело расписание – цветными маркерами, по дням, на двух больших листах. Понедельник – зелёный. Вторник – синий. Английский Сони два раза в неделю. Гимнастика – два. Лего у Артёма – по пятницам. Поликлиника – без графика, по факту.
Он этого не видел. Никогда туда не смотрел.
– Двести тысяч, – сказал Дима. – В этом месяце двести тысяч. А ты со своими полставки – тридцать. Считай.
– Я считаю.
– Семь к одному, Ань.
– Семь к одному, – повторила я.
В детской Соня спорила с братом из-за фломастеров. Артём ныл. Я слышала всё – но не двигалась.
Десять лет. Триста шестьдесят пять дней в году. Четыре тысячи семьсот ужинов за эти годы – и ни одного «спасибо» от него.
Десять лет одна и та же песня. Под разные гарниры.
В первый год после свадьбы он говорил по-другому. «Ты у меня такая хозяйственная». «Ты такая собранная». «С тобой мне ничего не страшно». Это было до Сони. После Сони – «ну ты же мать». После Артёма – «ты же дома сидишь». А потом – «семья на мне». Слова менялись плавно. Я даже не заметила, в какой год исчезло «ты у меня». Кажется, на пятом.
– Я устал. Двадцать человек подо мной. Все звонят, все хотят, все на меня. А ты дома. Тепло. Тихо.
В детской заплакали. Артём.
– Ма-ам!
Я встала. Дима не поднял головы.
– Ань, ну ты решишь?
Я вышла.
Артём стоял посреди комнаты, зажав нос. На полу – синие фломастеры. Кровь. Соня бледная, рядом.
– Я не нарочно. Мам, я не нарочно. Я только хотела забрать свой – я просила, я говорила. Я не нарочно.
У неё дрожал подбородок. Девять лет. Уже понимает: если что-то с младшим – виновата старшая. Раньше, чем научилась читать.
Я опустилась на колени. Достала салфетки. Запрокинула брату голову, прижала. У него было горячее ухо – он плакал. Я сидела на полу, держала его, пока не остановилась кровь. Соня рядом всхлипывала тихо, чтоб папа из кухни не слышал. Я погладила её по голове свободной рукой.
– Сонь. Я тебя не виню. Слышишь?
Она кивнула, не отрывая глаз от Артёма.
Потом ванная, умыться. Поменяла футболку – та была вся в красном. Замочила в холодной воде. Вернулась – собрала фломастеры. Пятнадцать штук. Все по местам. Соня помогала молча.
В кухне Дима ел, читая что-то с телефона.
– Решила? – спросил, не отрываясь от экрана.
– Решила.
Я села напротив. Тарелка остыла. Есть не хотелось.
– Ань, и вот ещё, – Дима всё-таки оторвался от телефона. – Ты, конечно, как хочешь, но Соне эту гимнастику – зачем? Бесполезная же. Гнётся себе. Английский – да, понимаю. А вторая – твоя прихоть.
Я положила вилку.
– Восемь часов, – сказала я.
– Что?
– Восемь часов в день у меня уходит на быт. Готовка, стирка, уборка, уроки с Соней, занятия с Артёмом.
Дима моргнул.
– И четыре в машине. Школа в восемь сорок пять. Сад в девять. Английский в три. Гимнастика во вторник и четверг в пять. Лего в пятницу в шесть. Туда и обратно. Каждый день.
– Это что – ты сейчас часы какие-то считаешь? Я о деньгах говорю.
– А я о часах. Деньги ты считаешь – я ценю. А я считаю часы. И тоже хочу, чтоб ценили.
Тишина.
Я слышала, как тикают часы на кухне. Никогда раньше их не слышала.
Дима смотрел на меня. Так, будто впервые увидел чужого человека за своим столом.
– Ты чего такая колючая, Ань?
– Какая есть.
Я встала, унесла тарелку. Артём пришёл, обнял меня за бедро.
– Мам, мультик включишь?
– Включу. Иди.
Он убежал.
Дима сидел за столом. Уже не ел. Смотрел в телефон – но не листал. Я видела это в отражении на дверце духовки. Сидел и думал. Может – впервые за десять лет.
***
Через неделю – юбилей свекрови. Шестьдесят пять. Татьяна Викторовна позвонила утром:
– Анечка, ну ты у нас хозяйка золотая. На тебе же всё. Тридцать человек, не меньше.
– Записываю, – сказала я. – Тридцать
Я промолчала. В прошлый раз на те же тридцать человек гости сидели в три смены – кто ел, кто ждал, кто стоял у телевизора. Дядя Витя вообще на подоконнике устроился. Татьяна Викторовна сказала тогда: «Зато душевно».
– И ты, Анечка, икорку возьми «Камчатскую». «Сахалинскую» не надо, она не та. И торт – «Прагу», как Дима в детстве любил. Я тебе скажу, у меня внутри что: не ради себя прошу. Ради сына. Чтоб у нас на столе всё было правильное. Ты же понимаешь, Анечка.
– Понимаю.
– Ну вот и умница.
Записала. На том же холодильнике. Маркером. Чёрным. Тридцать порций оливье. Селёдка под шубой – два противня. Мясо в горшочках. Торт. Цветы – две корзины, одну от меня, одну от детей. Такси на свекровь и свёкра – их забрать и вернуть. Скатерть гладить – льняную, две штуки.
Я записывала и думала: за десять лет это второй её юбилей, который я полностью на себе вытаскиваю.
Дима в гостиной что-то смотрел в телефоне. Громко смеялся над видео.
Я подчеркнула «торт». Дважды.
***
К субботе я приготовила оливье на тридцать порций, селёдку под шубой – два противня, мясо в горшочках, торт «Прага», который Татьяна Викторовна любила. Купила цветы, заказала такси на свекровь и свёкра, расставила стулья в её гостиной. Мы ехали к ней – там и встречали гостей.
Готовка началась в пятницу с шести утра. Я отварила картошку, яйца, морковь, свёклу. Нарезала. Заправила. К вечеру была селёдка – чистила сама, две килограммовые рыбины. Под шубой собирала послойно. Мясо мариновала ночью. Утром в субботу – горшочки. Торт пекла тоже накануне, чтоб настоялся. Между всем этим – две стирки, три кормёжки детей, отвоз Сони на гимнастику, забрать Артёма с сада. Спала четыре часа.
Дима помог поднести коробки к машине. Понёс одну. Поставил, сказал:
– Ну я тяжёлую.
Понёс вторую. Третью я несла сама.
В её квартире я с восьми утра. Резала, жарила, накрывала. Дима пил кофе с отцом на балконе, обсуждал автомобили. Свекровь зашла, посмотрела на стол, сказала:
– Анечка, икорка-то – не та. Я говорила – «Камчатскую» бери. А ты какую взяла?
– «Сахалинскую».
– Ну вот. Не та.
И вышла.
Через двадцать минут вернулась. Посмотрела на тарелки.
– А селёдка – мелковато порезана. Я люблю крупнее.
Я кивнула.
Через час:
– Анечка, в горшочках – а укропа ты вообще не положила?
– Положила, Татьяна Викторовна. Сверху, как доварится.
– Ну смотри. У меня желудок не принимает без укропа.
В двенадцать пришли первые гости. К часу собрались все. Я разлила суп, разложила салаты, обнесла горячее. Артём с Соней сидели у окна, играли в планшет – Соня старшая, должна была следить. Я успевала и за стол, и в кухню, и на детей.
В два Дима встал с бокалом.
– Дорогие мои, – начал он. – Сегодня день рождения моей мамы…
Но договорить он не успел. Татьяна Викторовна перебила:
– Дай я скажу. Сынок у меня – опора. Работает, тянет, обеспечивает. Без него бы пропали.
Дима кивнул, с готовностью принимая похвалу.
– И жена у него молодец, – добавила свекровь, бросив взгляд на Аню. – Терпеливая. Сегодня постаралась.
Дима улыбнулся и сел, не добавив ни слова.
Я стояла у дверей с пустым подносом. Я смотрела на Диму. Десять лет. И ни разу – «спасибо за стол». Ни разу – «давай помогу донести». Ни разу.
Сели за горячее. Татьяна Викторовна подозвала меня:
– Анечка, нарежь огурчик. Длинными такими, как Лёша любит.
Я поставила поднос. И тут – впервые за десять лет – у меня дрогнуло. Накопилось.
Я взяла нож. Доску. И подошла к свекрови с другой стороны.
– Татьяна Викторовна, – сказала я при гостях. – У меня, простите, руки заняты – мне горячее на кухне снимать с плиты, иначе пригорит. Возьмите, нарежьте сами. Длинными. Как Лёша любит.
И положила ей в руки нож. И доску.
Тишина. Все услышали. И гости, и Дима.
Свекровь смотрела на нож. На доску. На меня.
– Ну, – сказала она.
– Спасибо, – сказала я и пошла на кухню.
На кухне я закрыла за собой дверь. Подняла крышку с гусятницы. Помешала. Поставила обратно. Постояла. Руки чуть дрожали – но не от страха. От того, что я наконец сделала. Сделала маленькое. Но – сделала.
Я посмотрела на свои руки. Они не дрожали. Стояли на месте твёрдо.
Плита гудела. Где-то за стеной звякнула ложка. А я стояла и дышала – первый раз за шесть лет спокойно, не задерживая воздух.
Потом всё пошло как обычно. Но эта минута – моя. Навсегда.
Из-за двери доносились голоса. Говорили тихо. Кто-то засмеялся – коротко, неловко.
Старшая золовка, Вера, заглянула на кухню через пару минут. Посмотрела на меня.
– Ну ты даёшь, – сказала она. Не злобно. Скорее с любопытством.
– Я устала, Вера.
– Я вижу.
Помолчала.
– Ань. Дима у нас всегда таким был. Папа наш – такой же. Не обижайся.
– Я не обижаюсь, Вера.
– А что тогда?
– Ничего. Огурец нарезала.
Она хмыкнула, ушла.
Через минуту вошёл Дима. Закрыл за собой дверь.
– Ты чего? – прошептал он. – Ты с ума сошла? При гостях.
– Я готовила сутки. Я. Не она. Огурец она сама может.
– Ань, она же гость. Точнее – именинница.
– А я тогда – кто?
Он не ответил.
Я повернулась обратно к плите.
– Иди к гостям, Дима. Я сейчас принесу горячее.
Он вышел. Я доварила картошку, разложила. Принесла. Никто не смотрел мне в глаза. Татьяна Викторовна нарезала огурец сама. Длинными, как Лёша любит.
Вечером, когда мы ехали домой, Дима молчал. На заднем сиденье спали дети. Артём свесил голову набок – я знала, что у него к утру заболит шея.
– Ань, – сказал Дима у светофора. – Так нельзя.
– Как?
– Маму так позорить.
– Я не позорила. Я попросила нарезать огурец.
– При гостях.
– А она с утра говорила, что я взяла не ту икру.
Дима снова замолчал.
Дома он лёг на диване в гостиной. Я не спросила – почему. Мне было всё равно. Я легла в спальне и прислушалась к детской. Артём дышал ровно. Не кашлял. Это было единственное «хорошо» в этом дне.
Через две недели у Артёма поднимется температура.
***
В ночь со среды на четверг я измерила ему лоб ладонью. Горячий. Достала термометр. Тридцать девять и четыре.
Я разбудила Соню тихо:
– Сонь. Спи в моей кровати, с папой. Я с Тёмой.
Она моргнула, кивнула, пошла. Артём спал, тяжело дыша. Я положила влажное полотенце на лоб, дала жаропонижающее, посчитала минуты. К утру – тридцать восемь и девять. Лучше. Но не намного.
Я позвонила в поликлинику в восемь, записала на час дня. Позвонила Диме – он уехал на работу в семь.
– Дим, у Артёма тридцать девять. Везу к врачу в час.
– Понял, – сказал он. И всё.
В час я везла Артёма. Соню забрала соседка.
– Бронхит, – сказал врач. – Антибиотик. Аллергия на лекарства есть?
– Нет. Но на молочное – с рождения.
В аптеке двадцать минут. Дома – ингаляция. Соня делала уроки на кухне сама. Артём кашлял. Я мерила температуру каждые два часа.
К вечеру – тридцать девять и две. Я снова позвонила Диме.
– Можешь приехать пораньше? Мне в аптеку нужно за сиропом, у нас закончился. Артём один не останется.
– Ань. У меня встреча в семь. Это твоя зона. Ты дома. Я не могу.
Он повесил трубку.
Я посмотрела на телефон. Пять секунд. Потом перезвонила.
– Дим. Это – тридцать девять и две. У шестилетнего ребёнка.
– Аня, ну я же не педиатр, чем я помогу? Ты сама всё лучше знаешь. Я в десять буду.
– В десять аптека закроется.
– Ну так купи сейчас.
– А Артём один?
– Он спит, наверное. Ничего ему не сделается.
Я молчала. Я слышала, как у меня в ухе шумит – не его голос, а моё собственное сердце.
– Ладно, – сказала я. И повесила.
Потом пошла собирать Артёма – укутывать, везти в аптеку с собой. Соню оставить нельзя – ей девять, с больным братом не справится.
В аптеке Артём заплакал. Громко.
– Малыш, последняя минута, – шептала я. – Дома мультик.
К десяти вечера он наконец заснул. Тридцать восемь и три. Я села на кухне, налила чая. Не помню, выпила или нет. Заснула на стуле, голова на руке. Проснулась в три ночи – Артём кашлял.
Так прошли трое суток.
В четверг ночью – ингаляция в три, в шесть, в девять. Антибиотик утром и вечером. Дима спал в гостиной. Сказал – «чтоб не разбудить». Я не спала вообще. Соня шла в школу одна – пять минут пешком, я смотрела с балкона.
В пятницу днём Артём слизал крышечку от Сониного йогурта. На крышечке оставалось чуть-чуть. Я не углядела. Через час у него высыпало по щекам красным. Я разводила в стакане антигистаминное, считала капли. Соня плакала уже от вины – «я не знала, мам, я только себе хотела, я думала – он не достанет». Я её обнимала, не вытирая слёз.
– Ты не виновата, Сонечка. Это я.
В пятницу вечером Дима пришёл с работы. Я как раз поставила Артёма в ванную – попарить ноги. Дима зашёл в детскую, постоял, вышел.
– Ну как там? – спросил.
– Тридцать семь и восемь.
– Слава богу. Я устал. Тяжёлая неделя была.
Сел в гостиной, взял джойстик. Включил приставку.
Я стояла в коридоре с полотенцем в руках. Артём в ванной звал меня. Соня сидела на стуле в своей комнате – рисовала. Уже сама ужинала, сама делала уроки, сама ложилась спать. В свои девять.
Я повернулась, пошла к Артёму. Вытерла. Уложила. Села на край его кровати. Он положил мне голову на колено. Дышал ровно. Я гладила его по щеке – уже не горячей.
– Мам, – сказал он, не открывая глаз. – Папа на меня не злится?
Я остановила руку.
– Почему ты так подумал?
– Он не зашёл.
– Папа устал. Он работал.
– Угу.
Дальше он молчал. Я сидела, пока он не уснул. Потом ещё минут десять.
На кухне на холодильнике висел синий блокнот. Там у меня были записаны все номера – педиатр, аллерголог, лор, страховая, школа, сад, Татьяна Викторовна. Все, кто нужен по детям.
Я открыла блокнот. Нашла страницу: «Дима – мобильный». Взяла ручку. Зачеркнула.
Потом подумала – и вырвала страницу. Скомкала. Бросила в мусор.
Села за стол. Сидела. Не плакала. Думала: трое суток. Тридцать девять и четыре. Семь визитов в поликлинику за этот год – и ни одного с ним. Ни на один.
В гостиной кричал какой-то футбольный комментатор. Дима забил гол на экране.
В субботу утром позвонила мама. Лидия Петровна.
– Аннушка. Слышу – голос у тебя.
– Артём болел. Уже лучше.
– Дима где?
– На работе. И сейчас в магазин уехал.
Мама помолчала.
– Ты бы приехала. Хоть на день.
– Не могу, мам. Дети.
– Так дети-то его тоже. Пусть посидит.
– Не сидит.
Мама опять помолчала.
– Ну ты подумай. Я тебя жду всегда.
***
Прошло две недели. Артём вернулся в сад. Кашель прошёл, курс допили. Жизнь вернулась в свой обычный график – без скорых и термометров.
В понедельник я отвезла Соню в школу к восьми сорока пяти, Артёма в сад к девяти. Поехала к себе в школу – у меня два урока, седьмой класс, тема – деепричастный оборот. К часу забрала Артёма. К трём – Соню с английского. Уроки на кухне. К пяти заехала в магазин: молоко, хлеб, фарш на ужин. К шести были дома. Я готовила котлеты, Артём раскладывал лего на ковре в гостиной, Соня сидела рядом со мной за столом, читала «Мэри Поппинс» – вторую главу.
В семь сорок пришёл Дима.
Я была на кухне, мыла посуду. Котлеты остывали в духовке.
Он зашёл. В руке – телефон. Сел на табурет в прихожей. Сидел. Смотрел в экран. Двадцать минут смотрел.
Я подошла, вытирая руки.
– Дим, ужин.
– Угу.
Прошёл на кухню. Сел. Поел, не отрываясь от телефона.
– Ань, слушай, – сказал он, доедая котлету. – А где мои носки голубые? Я завтра на встречу с заказчиком, мне в туфлях, голубые – под костюм. Ты постирала?
Я посмотрела на него.
Двадцать минут на табурете. Смотрел в экран. Я с восьми утра по графику – дети, школа, работа, машина, ужин. Он пришёл – и сразу про носки.
Голубые.
Как расписание на холодильнике, которое он ни разу не прочитал. Как мой карандаш в косе, который он никогда не поправлял.
Я положила полотенце на стол. Очень аккуратно. Сложила вчетверо. Потом ещё раз пополам.
– В шкафу, – сказала я. – В верхнем ящике, слева. Где всегда.
– Я там не нашёл.
– Поищи внимательно.
Он поднялся, пошёл искать. Я пошла за ним.
В спальне открыла шкаф. Достала носки. Голубые. Положила ему на тумбочку.
– Спасибо, – сказал он. – Я думал, ты постирать не успела.
– Не успела, – сказала я. – Эти ещё с прошлой недели. Чистые.
Он кивнул, лёг на кровать, взял телефон.
Я вышла. Закрыла за собой дверь. Постояла в коридоре.
И поняла, что я уезжаю.
Не из-за носков. Из-за того, что он не спросил, как прошёл день у Артёма. Не спросил, как Соня в школе. Не заметил, что я не спала эти дни. Не заметил ничего.
Носки – просто повод. А причина – десять лет.
Уезжаю. Сейчас.
В голове у меня было пусто и ясно одновременно. Никакой ярости. Никаких слёз. Просто – внутренний переключатель щёлкнул, и всё стало одного цвета. Серого. Я посмотрела на свои руки. Они не дрожали. Они были спокойные. Слишком спокойные – так бывает, когда человек уже принял решение и идёт.
Я зашла в чулан, достала чемодан – тот самый, с которым в свадебное путешествие летали. Серый, с потрёпанной лентой. Принесла в спальню. Дима в телефоне, не поднимает голову.
– Ты куда?
– К маме.
– Зачем?
– На две недели.
Он наконец поднял голову.
– Ты что, серьёзно?
– Серьёзно.
– А дети?
– С тобой.
Он сел на кровати.
– Ань. Ты с ума сошла. У меня работа. Артём болеет. Соня в школе. Это твоя –
– Зона. Я знаю. Уже две недели – твоя.
Я открыла шкаф. Сняла с вешалок три блузки, юбку, два свитера. Сложила. Бельё. Косметичка. Зубная щётка. Книжка – та, что на тумбочке, второй месяц на сорок седьмой странице.
Дима встал.
– Ань. Подожди. Это что – из-за носков?
– Нет. Это не из-за носков.
Я застегнула чемодан. Вышла в кухню. Достала листок. Села. Написала.
«Дима. Я уехала к маме на две недели. Ровно. Возвращаюсь четырнадцатого числа. Не звони – не отвечу. Расписание детей – на холодильнике. Номер педиатра – в синем блокноте, страница четвёртая. Аллерголог – пятая. Аптеки рядом – на карте, на телефоне у Сони. Молочное Артёму нельзя – ни сыр, ни творог, ни йогурт. Соня сама делает уроки – проверь только, что сделала. Стирка – по вторникам и пятницам. Помойка – ты знаешь. Школа Сони в восемь сорок пять. Сад Артёма в девять. Кружки – на расписании. Ты же опора. Ты тянешь. Справишься».
Дочитала. Подписала: «Аня».
Положила на стол под чашку.
Потом постояла секунду. Дописала ниже: «P.S. Соне на гимнастику нужен новый купальник, старый мал. Артёму в среду в саду физкультура – мешок для формы в нижнем ящике у Сони, я не успела ему свой сшить. В верхнем ящике в спальне – деньги на всё. Десять тысяч».
Подумала. Зачеркнула «P.S.». Оставила деньги на столе под запиской.
Потом зашла к Соне. Села к ней на кровать.
– Сонечка. Я уезжаю к бабушке Лиде на две недели. Папа с вами.
Соня смотрела на меня. Большими глазами.
– А почему?
– Так надо. Ты у меня большая, поможешь папе. С Тёмой будь.
– А ты вернёшься?
– Вернусь. Четырнадцатого.
Она кивнула. Серьёзно. Как взрослая.
Я обняла её. Зашла к Артёму – он уже спал. Поправила одеяло. Поцеловала в лоб – уже не горячий.
В коридоре Дима стоял, держался за косяк.
– Ань. Не уезжай.
– Я уже уехала.
– А если что-то – с детьми? Если – ну вдруг?
– Тогда позвонишь моей маме. Её номер у Сони в телефоне. Записан под именем «Бабушка Лида».
– А ты?
– Я не возьму. Я сказала – две недели.
Он смотрел на меня. Глаза у него были как у Артёма, когда тот в первый раз остался в саду – непонимающие.
– Ань. Ты же – нет, ты же не такая.
– Какая «не такая»?
– Не уходящая.
– Я и не ухожу. Я уезжаю. На две недели. Послушать, как тикают часы у мамы на кухне. И понять, что я ещё хочу слышать.
Я взяла чемодан. Спустилась к машине. Завела. Восемь сорок вечера. До мамы – восемьдесят километров. Через два часа я буду там.
В зеркале заднего вида я видела наше окно на пятом этаже. Свет горел. В окне стоял Дима.
Я выехала со двора.
***
К маме я приехала к одиннадцати. Она открыла, посмотрела на меня. На чемодан. Кивнула.
– Чай? – спросила.
– Чай.
Села на табурет. Мама поставила чайник. Не задавала вопросов. Налила.
– Молодец, – сказала она.
Дом её пах сушёной мятой и старым деревом. На плите всегда что-то стояло – суп, или каша, или просто вода для чая. Часы на стене тикали так же, как у меня дома, но почему-то их я слышала первый раз с порога. Мама села напротив, отрезала чёрного хлеба, намазала маслом, положила сверху ломтик сыра. Подала.
– Ешь.
Я ела. Слёзы пришли только сейчас – первые за неделю. Тихие, без звука. Капали на хлеб. Мама не сказала ничего. Только подвинула салфетки.
Потом я легла в её спальне, в большой кровати с кружевным подзором. Заснула в одежде.
Утром позвонил Дима. Первый раз. В семь сорок – Соня собиралась в школу.
– Ань. Где её сменка?
– В рюкзаке. Боковой карман.
– Понял.
В девять двадцать – второй звонок:
– А Тёме сыр-то можно? У него же аллергия эта. А сыр – это считается?
– Нельзя. Молочный белок. Я в записке написала.
– Я видел. Я хотел уточнить.
– Уточнила.
В одиннадцать он позвонил три раза подряд. Я не взяла.
В шесть вечера Дима позвонил:
– Ань, у Сони форма грязная. Что делать?
– Постирай.
Молчание.
– Ань? Как?
– Заложи в машину, порошок в левом ящике. Режим «деликатный».
– А… а где этот… режим?
Я закрыла глаза.
– На панели. Третья кнопка слева.
День второй – ещё восемь звонков. Один взяла:
– Ань. Я не могу увезти детей завтра в сад и школу. У меня встреча в восемь утра.
– Передвинь встречу.
– Я не могу.
– Тогда не повезёшь. Соня пять минут пешком сама. Артёма поведёшь – встреча подождёт.
Повесила.
День третий – сообщение: «Я взял отгул на завтра».
День четвёртый: «Я взял отпуск на десять дней».
День пятый: «Артём спросил, когда ты приедешь. Я сказал – скоро».
День шестой – ничего. Я тревожилась. Позвонила Соне сама, поздно вечером.
– Сонечка. Как вы там?
– Нормально, мам.
– Артём?
– Нормально. Папа варит ему кашу на воде. Невкусную.
– Дочь, я скоро.
– Когда?
– Четырнадцатого.
– Понятно.
Помолчала.
– Мам, а папа плакал вчера. На кухне. Я подсмотрела. Не говори ему, что я сказала.
Я закрыла глаза. Сглотнула.
– Не скажу, Сонечка. Спокойной ночи.
– Спокойной.
День седьмой – звонок. Я взяла.
– Ань. Я не справляюсь.
– Я знаю.
– Соня плачет вечерами.
– Обнимай её.
– Ань. Прости. Я был дурак.
– Семь дней, Дим. Ещё семь.
Повесила.
День десятый. Утром – звонок.
– Ань. Возвращайся. Я понял всё. Я был полный дурак. Десять лет – я не видел. Я понял. Возвращайся.
Я молчала.
– Ань?
– Дима. Я обещала себе две недели. Я приеду четырнадцатого.
– Ну зачем ещё четыре дня?
– Потому что десять лет я говорила – а ты не слышал. Послушай теперь себя. Сам.
Положила трубку.
В тот день он позвонил ещё восемь раз. Не взяла.
Вечером я сидела с мамой на веранде. Темнело. Где-то в посёлке лаяла собака.
– Может, зря я, мам, – сказала я. – Он уже понял. Дома Артём один в холодной кухне с папой. Соня вечером плачет. А я – сижу.
Мама долго не отвечала. Потом сказала:
– Анна, я твоего отца тридцать лет терпела. Он каждое утро обещал исправиться – к вечеру я уже была виновата. Если б я уехала тогда не на час, а на неделю – может, и проклюнулось бы что. А ты ни на час не уехала, на две недели. Сиди, не трясись.
И всё. Больше ничего.
Я просидела с ней до полуночи. Не плакала. Просто сидела.
День двенадцатый – он прислал смс: «Дом не держится. Вообще. Я не знаю, как ты это делала».
День четырнадцатый. Утром я собрала чемодан. Села в машину.
В сумке у меня лежал лист, исписанный за четыре вечера. Двадцать четыре пункта, синей ручкой, моим учительским почерком. По двенадцать на каждого. От «отвозить детей в школу и сад» до «оплачивать кружки». От «глажка» до «вызов сантехника». Внизу – две графы для подписи. И дата.
Я доехала за полтора часа.
Дома пахло пельменями. Дима стоял в фартуке. Соня бросилась мне на шею. Артём прибежал, обнял за ноги.
– Мам, ты приехала.
– Приехала.
Дима стоял, держал лопатку. Похудел. Под глазами – тёмные круги. На рубашке – пятно от муки. Раньше я бы заметила первой и подсказала.
Сейчас не сказала.
Я обняла детей. Поцеловала. Потом достала из сумки лист.
– Дима. Сначала – подпиши.
Он посмотрел.
– Что это?
– Список. Двенадцать – мне. Двенадцать – тебе. И ещё одно: к свекрови сами ездим. Сюда она приходит – только в гости и с моего согласия. И ты – один раз в месяц – с детьми один. Все выходные.
Он молчал.
– И, Дим. Я выхожу на полную ставку. С первого числа.
– Ань.
– Подпиши – или я возвращаюсь к маме. Сейчас.
Он взял лист. Прочитал. Прочитал ещё раз. Я видела, как он дошёл до пункта «вызов сантехника» и поднял брови. Дошёл до «глажка детских рубашек» и сжал губы. Дошёл до «контроль уроков с понедельника по среду» – закрыл глаза.
Потом взял ручку. Расписался. Синей. Криво. Внизу.
Я подписалась рядом. Аккуратно.
И повесила лист на холодильник. Магнитом. Поверх старого расписания.
***
Прошёл месяц.
Список висит. Дима ставит галочки – вечером, перед сном. Иногда спорит – «а это разве моё?» – тыкает пальцем. Я молчу. Он сам перечитывает. Сам ставит.
Татьяна Викторовна не звонит. Дима ездит к ней один, по субботам. Я его не отговариваю. Дети ездят раз в две недели – без меня.
Один раз он сорвался – вечером, после работы, начал «я устал, я тяну». Я молча достала чемодан из чулана. Поставила в прихожей. Он замолчал. Чемодан стоял там два дня. Потом я убрала.
Артём опять смеётся в ванной. Соня снова спорит из-за фломастеров. На холодильнике висит список. Ровные строчки. Я ставлю галочки. Иногда я смотрю на его подпись внизу листа – синяя ручка, кривые буквы – и не понимаю, что чувствую.
Соня вчера спросила:
– Мам, а вы снова друг друга любите?
Я не ответила. Потому что сама не знаю.
Прошёл месяц. Дима ставит галочки по списку. Татьяна Викторовна не звонит. Говорят, рассказывает подружкам, какая у сына «стерва-жена».
А я? А я сплю спокойно. Впервые за десять лет – не просыпаюсь от того, что сердце колотится.
Только иногда смотрю на его подпись внизу листа – кривые буквы, синяя ручка – и думаю.
Перегнула я тогда? После десяти лет молчания – перегнула?
А вы как думаете? Правильно я сделала или зря чемодан собирала?
А носки голубые он теперь стирает сам.