Или последний человеческий способ не сожрать друг друга.
Итак, мы дошли до самого неприятного места.
Если мирная жизнь перестаёт вмещать всех, если дефицит снова и снова толкает общества к насилию, если выбор обычно сводится к одному и тому же - либо отнимать у соседей, либо резать уже своих, - то неужели война и правда неизбежна? Неужели история и впрямь крутится по кругу, пока последнему победителю тоже не станет тесно?
Хочется ответить: да. Именно так всё и устроено. ОСТАТЬСЯ ДОЛЖЕН ТОЛЬКО ОДИН. И человечество просто придумало множество более пристойных формулировок для этой нехитрой мысли.
Но, к счастью, история всё-таки сложнее.
У человечества был - и, возможно, до сих пор есть - промежуточный ход против этого цикла. Не способ отменить дефицит совсем. Не способ сделать так, чтобы всем всего всегда хватало. Тут чудес нет. А способ изменить саму логику ответа на дефицит.
Не убирать нехватку. Не отменять конкуренцию. Не превращать мир в бесконечный склад изобилия. Не пытаться ломать то, что невозможно сломать.
Можно расширить круг тех, кого ты считаешь своими.
Вот это и есть главный перелом.
Потому что, как мы уже видели, дефицит сам по себе ещё не диктует, куда пойдёт насилие. Он только создаёт давление. А вот направление этому давлению задаёт ответ на другой вопрос: кого мы готовы спасать вместе с собой, кого пустим в расход, а кого вообще не заметим?
Если круг своих узок, всё становится довольно просто. Свои - это семья. Или род. Или племя. Или люди твоей крови. Или твоего языка. Или твоего бога. Или твоего сословия. Или твоего государства. Тогда любой, кто оказывается за пределами этого круга, в момент кризиса очень быстро превращается в удобный расходный материал. В препятствие. В помеху. В того, за чей счёт можно снова сделать жизнь просторнее.
Но если круг своих начинает расширяться, логика меняется.
Человечество очень долго жило в системе, где главным основанием близости были прирождённые вещи. Кто твой отец. Откуда твой род. Какая у тебя кровь. На каком языке кричит мать при твоём рождении. В какой семье ты появился на свет. Это очень прочная логика - и очень опасная. Потому что прирождённое нельзя разделить. Нельзя приобрести. Нельзя расширить без остатка. Если “свои” определяются только по рождению, то кто-то всегда обречён остаться чужим по определению. И быть этим чужим навсегда.
А это значит, что в момент кризиса он первым пойдёт под нож. Если очень полезный - вторым.
Именно поэтому у человечества был только один шанс действительно уменьшить тягу к войне: делать основанием общности не прирождённое, а приобретённое.
Потому что тогда соседняя долина уже не воспринимается как пространство, населённое чужой биомассой. Там живут не “они”, а люди, которые в каком-то смысле тоже “мы”.
Вот здесь начинается самое важное.
Главным становится не то, кем ты родился, а то, чем ты стал. Не то, чья в тебе кровь, а то, в каком общем деле ты участвуешь. Не то, от какого предка ты происходишь, а то, в каком порядке живёшь и что считаешь своим вместе с другими.
На длинной исторической дистанции это, собственно, и происходило.
Сначала своими были те, кто сидит у одного костра. Потом - те, кто принадлежит к одному роду. Потом - к одному племени. Потом - к одному господину. Потом - к одной вере. Потом - к одной политической нации. Потом - к одному общему проекту. К одной идее справедливости. К одному устройству жизни. К одной форме будущего.
Да, этот процесс никогда не шёл ровно. Да, он постоянно откатывался назад. Да, каждый новый широкий круг своих тут же пытался построить вокруг себя новую стену. Но сама тенденция была именно такой: человечество раз за разом пыталось увеличить число тех, кого нельзя просто так превратить в добычу.
И чем шире становился этот круг, тем труднее было запускать старую механику прямого людоедства.
Очень важно понять: люди не стали добрее. Не выросли нравственно над своими предками. И уж точно не потому, что история сама собой движется к свету. Нет.
Мысль очень проста. Широкий круг своих просто делает войну дороже.
Экономически. Политически. Морально.
Потому что убивать легче тех, кого ты заранее вынес за пределы человечности. Тех, кто не свой. Тех, чья жизнь не учитывается в твоём внутреннем балансе. Но чем больше людей попадает в категорию “свои”, тем сложнее безнаказанно объявить их препятствием между “нашими детьми” и “их будущим”.
Вот почему всякая большая попытка переопределить общность всегда была столь важной. Даже если она оказывалась кривой, неполной, жестокой, противоречивой. Даже если сама потом рождала новые формы насилия. Смысл её был в одном и том же: найти такой признак, по которому можно сделать своими тех, кто ещё вчера был чужим. И оставить этот вход открытым.
Это делали через веру, через подданство, через право, через общую работу, через гражданство. А иногда - через великую идею, ради которой можно собрать очень разных людей в одну общность. И в которой не будет ни эллина, ни иудея. Ни эксплуататора, ни эксплуатируемого.
И да, XX век тоже был во многом про это. Он не просто утопил планету в крови - этого добра у человечества и раньше хватало. Он с чудовищной ценой проверял одну и ту же гипотезу: что надёжнее для объединения людей - прирождённое или приобретённое? Кровь или проект? Наследие или участие? То, чем ты был с рождения, или то, чем ты становишься и способен сам начертить поверх старых границ?
Цена этого эксперимента была такой, что умным человечество после него не стало автоматически. Но один вывод всё-таки остался: как только общность снова пытаются выстраивать на чисто прирождённом признаке, в воздухе очень быстро начинает пахнуть бойней.
Потому что прирождённое неизбежно требует сортировки.
Кто настоящий.
Кто недостаточно настоящий.
Кто первый сорт.
Кто второй.
Кто полноправный человек.
А кто удобный материал для истории.
И вот здесь, кажется, проходит граница, которую действительно важно держать в голове.
Мы можем спорить о политике. О хозяйственных системах. О Боге, человеке, справедливости и будущем. Мы можем не соглашаться почти ни в чём.
Можем считать достижимым коммунизм, священным царство небесное, разумным рынок или спасительной империю. Тут человечество вообще проявляло чудеса изобретательности.
Но есть знание попроще и понадёжнее.
Если кто-то говорит, что другой человек по прирождённому качеству недостоин жизни, свободы, достоинства или места среди людей, - перед вами людоед.
Не метафорически.
Не “в переносном смысле”.
А по существу.
Потому что он предлагает решать дефицит самым старым способом из всех возможных: сужать круг своих до тех пор, пока кого-то снова не станет можно жрать без угрызений совести.
Все дальнейшие украшения - вторичны.
Форма черепа.
Цвет кожи.
Происхождение.
Пол.
Кровь.
Род.
Правильная фамилия.
Неправильная семья.
Не то сословие.
Не та порода человека.
Это всё один и тот же старый механизм. Один и тот же способ расчистить пространство за счёт тех, кого объявили врождённо лишними.
Поэтому, если у человечества и есть шанс не бегать бесконечно по кругу “дефицит - исключение - насилие - отсрочка - новый дефицит”, то он только в одном: в создании такой общности, где круг своих нужно только расширять, а не сужать. Где человек может стать своим не потому, что удачно или неудачно родился, а потому, что участвует в общем мире, общем деле и общем человеческом достоинстве.
Получится ли это когда-нибудь до конца? Не знаю.
Возможно, нет.
Возможно, вся история так и останется чередой больших и малых попыток хоть ненадолго отложить бойню. Возможно, человечество слишком любит делить, сортировать и упрощать.
А возможно, наоборот, вся его подлинная история только и состоит в том, что круг своих медленно, мучительно и с откатами всё-таки расширяется.
Но даже если это всего лишь надежда, она всё равно лучше старой арифметики людоедства. Потому что альтернатива ей нам уже хорошо известна.
Найти лишних. Объявить их не вполне людьми. Потом - просто не людьми. Назначить их препятствием. А потом сыто рыгать на кургане и удивляться, почему вокруг снова пахнет кровью.
Ну а мы в Прысковце по-прежнему держимся одной наивной, почти неприлично простой мысли: если бы люди почаще разговаривали друг с другом как со своими, мир, может быть, и правда был бы другим.
Да, звучит слишком просто. Почти как шутка.
Но, как известно, в каждой хорошей шутке есть одна неприятная особенность.
Она иногда оказывается правдой.
Если вы дочитали, значит, мы на одной волне.