Мама позвонила в среду и сказала: ‘Приезжай в субботу на обед, я рыбу запеку’. Говорила она так беззаботно, так между делом – и именно это должно было меня насторожить. Мама никогда не готовит рыбу просто так. Рыба у неё – это событие. Рыба – это когда за столом будут люди, перед которыми нужно показать, что она ещё ого-го. Но я не подумала об этом. Я просто сказала ‘ладно, буду к двум’ и повесила трубку. А зря.
Меня зовут Ира. Мне тридцать пять. Я работаю товароведом в компании, которая поставляет комплектующие для пищевых производств. Работа нервная, с графиком, который не поддаётся никакой логике, – сегодня ты заканчиваешь в шесть, а завтра в десять вечера сидишь и переделываешь документы, потому что у подрядчика всё полетело. Но мне нравится. Мне нравится, что каждый день непохож на предыдущий, что я решаю задачи, от которых зависит реальный результат, а не чья-то абстрактная идея о том, как мне следует жить.
Квартиру я снимаю. Однушку на Академической, без ремонта, зато с высокими потолками и старой чугунной ванной, в которой можно лежать целиком, не поджимая колени. Снимаю уже четвёртый год, хозяйка – пожилая женщина, Раиса Львовна, живёт в Калуге у дочери и поднимает аренду раз в год ровно на тысячу. Мы с ней ни разу не ругались. Иногда мне кажется, что с Раисой Львовной у меня самые здоровые отношения в жизни.
Маме, Валерии Аркадьевне – хотя все зовут её просто Лера – шестьдесят четыре. Она живёт в трёхкомнатной квартире на Кутузовском, которую они с отцом купили в кредит в начале двухтысячных, когда это ещё было подъёмно, и каким-то чудом выплатили.
Отца не стало двенадцать лет назад – внезапно. После этого мама осталась одна в трёх комнатах. Пустая квартира, много свободного времени – и вся нерастраченная энергия пошла на то, чтобы устраивать жизнь тем, кто рядом. В первую очередь – мне.
Мама на пенсию вышла два года назад. До этого тридцать лет отработала экономистом в управлении городского хозяйства – цифры, сметы, квартальные отчёты. Работа такая, после которой человек уже не может иначе: всё должно быть разложено по полочкам и запланировано на три шага вперёд. А потом вся эта энергия планирования, которая десятилетиями уходила в бюджетные таблицы, осталась без применения. И перенаправилась. На меня.
В субботу я приехала к двум, как обещала. Поднялась на четвёртый этаж, позвонила. Дверь открылась не сразу, и я услышала за ней несколько голосов. Не один, не два – несколько.
В животе шевельнулось что-то похожее на тревогу.
Мама открыла, улыбаясь так, будто ей вручают букет на юбилее:
– А вот и она! Проходи, мы как раз накрываем.
За ‘мы’ стояла целая делегация. За обеденным столом, который мама раздвинула на полную длину – а это случалось только по большим датам – сидели: тётя Люда, мамина старшая сестра, шестьдесят восемь лет, в прошлом кадровик, нынешняя пенсионерка и по совместительству главный эксперт семьи по всем вопросам, от засолки огурцов до воспитания чужих детей.
Рядом с ней – моя двоюродная сестра Соня, тридцать один год, и её муж Руслан, тридцать четыре. И, наконец, в углу, в кресле, которое специально притащили из спальни, – бабушка Клава, восемьдесят шесть лет, маленькая, в очках с толстыми стёклами, с поджатыми губами.
Пятеро. Пятеро – на ‘рыбный обед’.
Соня сидела, положив ладонь на живот. Он ещё не был заметен под свободной блузкой, но сам жест говорил всё за неё. Она увидела, что я смотрю, и улыбнулась – не злобно, нет, но с тем особенным выражением, которое бывает у людей, когда они знают то, чего ты не знаешь, и им от этого тепло.
– Третий месяц, – сказала она, хотя я не спрашивала. – Мы пока не объявляли широко, но для своих…
Руслан посмотрел на меня. Он вообще парень неплохой, работает инженером-энергетиком на предприятии, руки золотые, голова на месте. Но в тот момент он смотрел на меня так, как смотрят на бродячих котов у подъезда – вроде и жалко, но не настолько, чтобы что-то делать. И я поняла: он тоже знал, зачем все здесь.
Только я не знала.
– Мам, – сказала я медленно, – ты говорила, будет обед. Рыба.
– Рыба в духовке, – мама махнула рукой. – Садись. Мы тебя ждали.
Я села. На столе, между блюдом с салатом и хлебницей, лежал листок бумаги. Обычный белый лист, формат А4, сложенный пополам. Сверху, маминым почерком – ровным, учительским, хотя она никогда учительницей не работала, просто у неё такой почерк – было написано: ‘План для Иры’.
Мне бы встать и уйти прямо тогда. Но я не встала. Потому что, когда тебе тридцать пять и ты выросла в этой квартире, и в этой кухне тебе когда-то заплетали косички перед школой, и в этом коридоре стоял отец в своей рабочей куртке и говорил ‘ну, Ирка, как дела?’ – ты не можешь просто встать и уйти. Тебя держит не стул. Тебя держит всё, что было до этого момента.
Я взяла листок. Развернула.
Пункт первый: ‘Познакомить Иру с Аркадием, сыном Нади Ершовой. 38 лет, работает врачом-терапевтом в поликлинике, разведён, дочь живёт с матерью. Приличный, без вредных привычек’.
Пункт второй: ‘Зарегистрироваться на сайтах знакомств – минимум три. Ходить в театры, на лекции – там приличные мужчины’.
Пункт третий: ‘Записаться на кулинарные курсы. Мужчины любят тех, кто вкусно готовит. Это факт’.
Пункт четвёртый – и вот тут я моргнула – ‘Рассмотреть вариант переезда обратно к маме. Экономия на аренде – 45 тысяч в месяц. Эти деньги можно откладывать на будущее’.
Четыре пункта. Аккуратно пронумерованных. С подчёркиваниями.
Я перечитала второй раз. Потом подняла глаза.
Все смотрели на меня. Мама – с выражением ‘ну вот, мы же старались’. Тётя Люда – скрестив руки на груди, с видом комиссии, ожидающей отчёта. Соня гладила живот. Руслан изучал скатерть. Бабушка Клава сидела неподвижно и, кажется, вообще ни о чём не думала, просто присутствовала, как живое знамя рода.
– Мы все за тебя переживаем, – сказала мама. – Решили помочь. Правда, Люда?
– Правда, – тётя Люда кивнула с такой энергией, будто ей поручили утвердить государственный бюджет. – Ира, тебе тридцать пять. Это уже не шутки. Соне тридцать один – и вот, пожалуйста, – она кивнула в сторону Сони, – уже ребёночка ждёт, а у тебя даже никого нет.
Даже никого.
Как будто ‘кто-то’ – это обязательная комплектация. Как будто я – машина, которая сошла с конвейера без одной двери, и все вокруг в ужасе.
И ведь самое обидное – я хочу. Хочу, чтобы кто-то был. Хочу вечером рассказать кому-то про этот нелепый срыв поставки и услышать в ответ не ‘угу’, а что-нибудь настоящее.
Хочу ребёнка – не абстрактного, а конкретного, маленького человека, которого я буду учить завязывать шнурки и рассказывать ему перед сном сказки. Я думаю об этом часто. Чаще, чем кто-нибудь из них подозревает.
Но оно не складывается. Не потому что я какая-то не такая, не потому что мне не нужно, не потому что я ‘выбираю карьеру вместо семьи’, как любит говорить тётя Люда.
Просто – не складывается. Был Лёша, четыре года назад, – полтора года вместе, а потом он уехал работать в другой город и через три месяца прислал сообщение: ‘Я тут встретил другую, прости’. Был Тарас – закрутилось быстро, красиво, а через два месяца выяснилось, что у него другая, и всё закончилось в один вечер. И ещё несколько попыток, которые не доросли даже до стадии ‘познакомить с мамой’.
Это то, что у меня внутри. Я об этом не рассказываю, не жалуюсь, не прошу помощи. Потому что это моё. И когда пятеро родственников тычут в это место пальцем – вот сюда, вот тут у тебя пусто, вот тут у тебя проблема – от их заботы не становится легче. Становится только больнее.
– У меня всё есть, – сказала я.
– Всё – это что? – тётя Люда подалась вперёд. – Квартира съёмная. Мужа нет. Детей нет. Ира, тебе не кажется, что пора уже…
– Люда, – мама перебила, но мягко, как модератор, – мы же договорились, без давления. Мы просто предлагаем.
Без давления. Пятеро за столом. Листок с ‘Планом для Иры’. Разложенные по пунктам инструкции к моей собственной жизни. И это – ‘без давления’.
Соня заговорила первой из ‘молодых’. Она вообще всегда умела встроиться в момент – вроде бы мягко, вроде бы по-сестрински, но с точностью хирурга:
– Ир, ты не обижайся. Просто… мы же семья. Мы видим, что тебе тяжело, и хотим…
– Мне не тяжело, – сказала я.
Хотя это была неправда. Тяжело. Но не так, как они думают. Не ‘тяжело без мужика’ – а тяжело, когда то, чего ты сама хочешь, не получается, и при этом тебе об этом напоминают публично, с аудиторией, салатом и рыбой. Соня сидит напротив, рука на животе – и это не просто жест, это живой укор. Что она всё сделала правильно, а я – нет. Что жизнь выдаётся по расписанию: муж в двадцать восемь, ребёнок в тридцать один, и если ты выбилась из графика – значит, где-то свернула не туда.
А я никуда не сворачивала. Я шла прямо. Просто дорога оказалась длиннее.
– Ну вот, – Соня поджала губы, – ты всегда так. Закрываешься.
– Я не закрываюсь. Я говорю факт. Мне нормально.
– Нормально – это не хорошо, – вставила бабушка Клава из своего кресла.
Все повернулись к ней. Бабушка Клава говорила редко, но каждое слово у неё ложилось точно в цель. Сорок лет дежурной по станции – привыкла формулировать коротко и по существу.
– Нормально – это когда ни туда, ни сюда, – продолжила бабушка. – А надо, чтоб хорошо. Я в твоём возрасте уже двоих родила.
– Баб, в твоём возрасте не было интернета, – я сказала это без злости, просто устало. – Другое время. Другие обстоятельства.
– Обстоятельства другие, а организм тот же, – сказала бабушка Клава, и Руслан поперхнулся водой.
Мама принесла рыбу. Сибас, запечённый с лимоном и розмарином. Красивый, румяный. Она поставила блюдо на стол с таким видом, будто это не просто обед, а вещественное доказательство её любви. Вот, мол, я готовлю, я стараюсь, я собрала всех – оцени.
Мы начали есть. Какое-то время было тихо. Вилки стучали по тарелкам. Тётя Люда намазывала масло на хлеб с таким усердием, будто от этого зависело будущее человечества.
– Я вот что скажу, – начала мама, и я поняла, что тишина была не паузой, а разбегом. – Надя Ершова мне на прошлой неделе написала. Её Аркадий, врач, помнишь? Он очень приличный мальчик.
– Мам, ему тридцать восемь. Это не мальчик.
– Ну мужчина. Разведённый, да, но по-хорошему. Дочку любит, каждые выходные забирает. И зарабатывает хорошо, заведующий отделением.
– В поликлинике на хорошей должности, – уточнила тётя Люда с таким уважением, будто речь шла о нефтяной вышке.
– И Надя говорит, он тоже ищет, – мама продолжала, аккуратно разделывая рыбу. – Серьёзную женщину. Не из этих, из соцсетей, а нормальную.
Я положила вилку.
– Мам. Ты вообще слышишь, что говоришь? ‘Нормальную’. А я ненормальная?
– Я не это имела в виду! Я имела в виду…
– Что я сижу тут, как на экзамене, а вы пятеро решаете, с кем мне жить, куда ходить и что готовить? Это вот – нормально?
Тишина. Но другая. Не та уютная, обеденная, а та, в которой воздух густеет.
Тётя Люда откашлялась:
– Ира, никто тебя не судит. Мы просто…
– Переживаете. Я знаю. Вы все переживаете. Только почему-то ваше переживание выглядит как список задач для меня.
Я подняла листок. Держала его двумя пальцами, как что-то хрупкое и одновременно опасное. Четыре пункта маминым ровным почерком. Двенадцать строк – и в них пятеро людей расписали жизнь за шестого.
– Прочитаю вслух, – сказала я. – Для протокола.
– Ира… – мама начала.
– Пункт первый. ‘Познакомить Иру с Аркадием, сыном Нади Ершовой’. Мам, Надя Ершова – это женщина, у которой ты в двухтысячном году одолжила блинницу и не вернула. Ты мне сама рассказывала. И теперь на основании этой блинницы вы решили выдать меня замуж за её сына?
– При чём тут блинница?! – мама покраснела.
– При том, что вы даже не знаете этого человека нормально. Надя ‘говорит’. А Надя заинтересованная сторона, мам. У неё разведённый сын.
Руслан тихо кашлянул. Соня бросила на него взгляд – молчи.
– Пункт второй. ‘Сайты знакомств. Театры. Лекции’. Тёть Люда, это ведь ваш пункт, правда?
Тётя Люда выпрямилась:
– А что такого? Моя Верочка из Нижнего через сайт нашла мужа. Живут – не нарадуются.
– Тёть Люда, Верочка из Нижнего – это ваша соседка по даче, вы её видели два раза в жизни. Откуда вы знаете, что они ‘не нарадуются’? Может, они каждый вечер молча сидят по разным комнатам и смотрят каждый в свой телефон. Вы не знаете. Никто не знает чужой жизни изнутри.
– Ну ты скажешь тоже, – тётя Люда отвернулась.
– Пункт третий. ‘Кулинарные курсы. Мужчины любят тех, кто вкусно готовит. Это факт’. Мам, папа женился на тебе не потому, что ты вкусно готовишь. Он сам мне рассказывал. Он женился, потому что ты рассмешила его на остановке, когда вы оба ждали двадцать седьмой автобус и он не приходил сорок минут. Ты тогда ещё яичницу жарить не умела.
Мама моргнула. Быстро, часто. Я попала туда, куда не целилась, – в память об отце.
– И пункт четвёртый, – я понизила голос. – ‘Переехать обратно к маме’. То есть сюда. В комнату, где до сих пор стоит мой школьный стол и висит постер, который я приклеила в десятом классе.
– Я бы убрала постер, – тихо сказала мама.
– Мам, дело не в постере.
Я замолчала. За окном проехала машина. Где-то внизу хлопнула подъездная дверь. Привычные звуки субботнего дня, который для всех в этом доме стал непривычным.
Соня сказала:
– Ир, ты на всех набросилась, а мы правда хотели как лучше.
Я посмотрела на неё. На её руку на животе. На Руслана, который сидел рядом с ней, привалившись плечом, – не демонстративно, а просто потому что привык. Они поженились три года назад, полгода встречались, потом Руслан сделал предложение у себя на кухне, без кольца, просто спросил ‘ну что, может, поженимся?’, и Соня сказала ‘ну давай’. Они купили двушку в ипотеку в Новой Москве, с видом на стройку, которая когда-нибудь станет парком. Обычная история. Правильная история – по меркам нашей семьи.
– Сонь, – сказала я, – ты и правда хотела как лучше? Или ты хотела сидеть здесь и чувствовать, что у тебя всё хорошо – на моём фоне?
Это было жёстко. Я это знала, пока говорила. Но остановиться не смогла – как не можешь остановить поезд, который уже набрал скорость и вошёл в поворот.
Соня побледнела:
– Это нечестно.
– А ‘план для Иры’ - честно? Вы написали мне повестку дня, как будто я – вопрос на голосовании. Утвердить замужество Ирины, за – пятеро, против – ноль, воздержавшихся нет.
– Ира! – мама хлопнула ладонью по столу. Тарелки звякнули. – Хватит! Мы не для того собирались!
– А для чего?
Тишина.
– Для чего вы собрались, мам?
Мама молчала. У неё дрожала нижняя губа – совсем чуть-чуть, почти незаметно, но я видела. Я всегда это видела. Когда отца не стало, у неё так же дрожала губа – три дня подряд, а на четвёртый она встала и пошла варить кашу, потому что «жизнь не останавливается».
– Я боюсь за тебя, – сказала мама наконец. Тихо, без театральности, без ‘мы все переживаем’. Просто – я. Боюсь. – Ты одна. Я старею. Что будет, когда меня не станет? Кто о тебе позаботится?
– Я позабочусь о себе сама.
– Ты так говоришь, как будто это просто.
– Я не говорю, что просто. Я говорю, что это моё.
Тётя Люда не выдержала:
– Вот это поколение! Всё ‘моё’, всё ‘я сама’. А потом сидят одни, и кому жаловаться – некому.
– Тёть Люда, – я повернулась к ней, – вы замужем сорок три года. За дядей Витей. Который последние пятнадцать лет живёт на даче с весны до осени, а вы – в городе. Вы видитесь по выходным. Вы счастливы?
– Мы вместе, – отрезала тётя Люда.
– Это не ответ на мой вопрос.
– Это единственный ответ, который имеет значение, – сказала тётя Люда, и в её голосе звякнуло что-то металлическое, жёсткое. Что-то, что она носила в себе, видимо, давно.
Повисла пауза. Бабушка Клава поправила очки.
– Люда, она права, – сказала бабушка вдруг. – Ты с Витькой полгода под одной крышей не живёшь. И ничего, не жалуешься.
– Мама! – тётя Люда задохнулась.
– Что ‘мама’? Я старая, мне врать уже неинтересно.
Руслан смотрел в свою тарелку с выражением человека, который случайно попал на чужой спектакль и не знает, где выход. Соня сжимала его руку.
Я сложила листок. Аккуратно, по сгибу. Положила его в задний карман джинсов. Все следили за этим движением, как за каким-то ритуалом.
– Спасибо за повестку, – сказала я. – А теперь послушайте мою.
Мама хотела возразить, но я не дала.
– Пункт первый, – я подняла один палец. – Каждый занимается своей жизнью. Я не лезу в вашу – вы не лезете в мою. Не потому что я вас не люблю. А потому что любовь – это не когда пятеро решают за одного.
– Ира…
– Пункт второй. Если кто-то из вас действительно хочет мне помочь – не словами, не ‘планами’, не знакомствами с сыновьями подруг – а конкретно, делом, – вот мой номер карты. Я плачу сорок пять тысяч за аренду. Если вам не безразлично, как я живу, – скидывайтесь. Это реальная помощь, а не бумажка с пунктами.
Тётя Люда опустила глаза.
– И пункт третий, – я понизила голос. – Следующий семейный совет о моей жизни я проведу сама. И на нём будет один участник. Я.
Я встала.
Рыба на столе уже никого не интересовала. Красивая, идеально запечённая. Мама старалась.
– Рыба вкусная, мам, – сказала я. – Спасибо.
И пошла к двери.
Я уже надевала кроссовки в прихожей, когда из кухни вышла мама. Одна. Без свиты, без группы поддержки.
– Ты уезжаешь?
– Да.
Она прислонилась к дверному косяку. Сложила руки на груди. Не воинственно – устало.
– Ты думаешь, мне легко было это организовать?
Я посмотрела на неё.
– Мам, в том-то и дело, что тебе не нужно было это организовывать.
– А что мне нужно было? Молчать? Смотреть, как ты год за годом одна? Мне шестьдесят четыре, Ира. Я каждое утро просыпаюсь и думаю: а вдруг завтра меня не станет – и кто рядом с тобой? Кто тебе суп сварит, когда ты с температурой лежишь?
– Я сама себе варю суп.
– Это не ответ!
– Это единственный честный ответ, мам. Я справляюсь. Может, не идеально. Может, не так, как вы все себе представляете. Но это моя жизнь. Не Сонина, не тёти Людина, не бабушкина. Моя.
Мама молчала. Потом сказала – очень тихо, так тихо, что я еле расслышала:
– Я просто не хочу, чтобы тебе было одиноко.
– А мне не одиноко, – сказала я. И потом, после секунды: – Мне бывает одиноко иногда. Как и всем. Но это не лечится замужеством с сыном Нади Ершовой.
Я хотела на этом остановиться. Но не смогла. Потому что мама стояла передо мной, и у неё было такое лицо – растерянное, как у человека, который хотел починить что-то и только сделал хуже.
– Мам, ты думаешь, я не хочу? – сказала я, и голос мой стал тише, чем мне бы хотелось. – Думаешь, мне нравится приходить домой, где никто не ждёт, кроме кота? Думаешь, я не представляла себе, как будет – с мужем, с детьми, с воскресными завтраками, на которых кто-нибудь маленький разливает сок на стол? Я представляла, мам. Сто раз представляла. И до сих пор представляю. Только оно не случается. Не потому что я не хочу. А потому что… не случается. И это – моя боль. Не ваша. Моя. И когда вы все садитесь за стол и показываете на неё пальцем – «вот, вот тут у неё болит, давайте обсудим» – мне от этого не легче. Мне от этого хочется уехать и не возвращаться.
Мама не отвечала. Долго. Я видела, как она пытается что-то сказать и не может. Потом она сделала то, чего я не ожидала, – кивнула. Молча. Как будто наконец поняла что-то, что я не могла ей объяснить годами.
И вот тут мама улыбнулась. Криво, одним уголком рта. Той самой улыбкой, которой она, наверное, рассмешила отца на остановке двадцать седьмого автобуса тридцать семь лет назад.
– Ершова обидится, – сказала мама.
– Верни ей блинницу. Тогда будете квиты.
Мама фыркнула. Я наклонилась и обняла её. Быстро, крепко, не давая ей расплакаться и не давая себе.
В лифте я достала из кармана тот самый листок. Развернула. Перечитала ещё раз.
‘План для Иры’.
Порылась в сумке, нашла ручку. Перевернула листок и написала на обороте: ‘Ирин план для Иры. Пункт 1 – жить. Пункт 2 – см. пункт 1’.
Сунула обратно в карман и вышла на улицу.
Был май. Тополиный пух ещё не начался, но в воздухе уже стояло то предчувствие лета, когда город пахнет нагретым асфальтом и сиренью из чьих-то палисадников. Я шла к метро и думала о том, что мама завтра позвонит. Обязательно позвонит. Скажет что-нибудь вроде ‘ну ты вчера устроила, конечно’. И я скажу ‘да, устроила’. И она помолчит. И потом спросит, ела ли я сегодня. И я скажу ‘да, мам, ела’. И это будет наш маленький мир – без планов, без пунктов, без семейных советов.
Или не будет. Может, она обидится на неделю. Или на две. Может, тётя Люда ей позвонит и скажет ‘ты видела, как она с нами разговаривала?!’, и мама согласится и скажет ‘да, ужас, в кого она такая’, хотя обе знают в кого – в отца, который тоже никогда не терпел, когда за него решали.
Мне тридцать пять. У меня нет мужа, нет ребёнка, нет своей квартиры. Есть однушка на Академической с чугунной ванной. Есть работа, от которой я не устаю душой – только телом, но это нормально. Есть кот Фёдор, подобранный у подъезда два года назад, – рыжий, с надорванным ухом, с привычкой ложиться на клавиатуру ровно в тот момент, когда я заполняю накладные.
И есть желание. Тихое, упрямое, никуда не девшееся. Я хочу семью. Хочу ребёнка. Хочу, чтобы у моей истории была та самая вторая половина – не ради мамы, не ради тёти Люды, не ради пункта в чьём-то плане, а ради себя. Но я не собираюсь за это извиняться. И не собираюсь торопиться только потому, что кто-то за столом считает, что я опаздываю. У жизни нет расписания на перроне. Она не ходит по графику.
И есть семья. Громкая, неидеальная, лезущая во все дела, искренне верящая, что знает, как мне жить, лучше, чем я сама. Семья, которая пишет ‘планы’ на листках А4 и зовёт на рыбу, чтобы провести голосование о моём будущем.
Я их люблю. Отдельно – каждого. Маму – за дрожащую губу и розмарин. Бабушку Клаву – за железнодорожную прямоту. Даже тётю Люду – за Витьку на даче и сорок три года ‘мы вместе’.
Но решать за меня я им не позволю. И дело тут не в гордости.
А в том, что этот листок – ‘План для Иры’ – должен писать один человек.
И этот человек – я.
На следующий день, ровно в одиннадцать утра, мама позвонила:
– Ира, ты ела?
– Ела, мам.
Пауза.
– Рыба осталась. Хочешь, привезу?
Я улыбнулась. Фёдор лежал у меня на коленях и мурчал, как маленький мотор.
– Привози, – сказала я.
Потому что рыба – это просто рыба. А когда после такого скандала тебе всё равно звонят и спрашивают, ела ли ты, – это уже не рыба. Это что-то другое.
Даже если вчера ты разорвала их ‘план’ по пунктам.
Даже если ты не собираешься ему следовать.
Даже если.
А листок я не выбросила. Он до сих пор лежит у меня в ящике стола, между квитанцией за электричество и старой фотографией отца. Иногда я его достаю и перечитываю. Не потому что собираюсь знакомиться с сыном Нади Ершовой или записываться на кулинарные курсы.
А потому что на обороте – мой собственный план. Из двух пунктов.
И пока что я ему следую.
А вам когда-нибудь составляли ‘план жизни’ без вашего ведома – и как вы реагировали: молча проглотили или сказали всё, что думали?