— Серёж, у нас на работе корпоратив через неделю. Можно я тебя возьму? Подышишь, поешь нормально.
Сергей сидел у окна. На подоконнике остывала тарелка с гречкой. Рядом — синее блюдце с таблетками от давления.
— Не пойду.
— Серёж.
— Не пойду я.
Марина постояла в дверях. На него было больно смотреть — за два месяца похудел килограммов на восемь, не бреется, в трикотажных штанах с утра до ночи. Подошла, положила руку ему на плечо.
— Я тебя на четверг к Воронцову записала. К пяти.
Он не обернулся. Смотрел во двор.
— Когда сегодня? — спросил он.
— В семь. А что?
— Просто.
Марина кивнула и вышла. Из коридора она ещё раз заглянула — Сергей сидел в той же позе. Только правая рука у него теперь лежала на подоконнике. Под ладонью — край синей обложки.
Марина проснулась в шесть, как всегда в последние два месяца. Будильник она перестала ставить — тело само поднимало в шесть, до того, как Сергей зашевелится за стеной. Раньше было наоборот: он вставал в полседьмого, шёл в душ, варил кофе, приносил ей кружку в постель. Теперь кофе варила она. И не приносила никому.
На кухне она поставила чайник, достала овсянку. Геркулес, не быстрого приготовления — Сергей не любил пакетики, морщился: «Это не каша, это клейстер». Хотя последние две недели он ел всё подряд, не разбирая. Она всё равно варила нормальную.
Высыпала хлопья, налила молока, поставила на маленький огонь. Пока варилось — достала из аптечки коробочку. Эналаприл, индапамид, аспирин-кардио. Разложила в синее блюдце. Блюдце ставила рядом с тарелкой, чтобы не забыл. Один раз забыла напомнить — он не выпил, потом до ночи держалось двести на сто десять, она вызывала врача.
Каша подошла. Марина сняла кастрюлю, накрыла крышкой, подождала. Достала из холодильника масло, отрезала кусок. В кашу — сахар, пол-ложечки соли. Размешала.
— Сергей, — сказала она в коридор. — Вставай, всё готово.
Из комнаты ничего не ответили. Она знала, что он не спит. Он не спал с пяти, она слышала, как скрипит стул. Стул стоял у окна. Сергей сидел на нём с восьми утра до десяти вечера, с перерывами только на туалет и на еду. Иногда не на еду — приходилось приносить ему тарелку прямо на подоконник.
Она вошла в комнату с тарелкой. Сергей сидел в трикотажных штанах и старой футболке, спиной к двери, лицом к окну. Он не обернулся.
— Поешь.
— Поставь, — сказал он.
Марина поставила тарелку на подоконник. Положила рядом ложку, блюдце с таблетками. Стакан с водой. Постояла секунду.
— Я в восемь выхожу. Лариса просила пораньше, у нас группа в Турцию летит, надо документы.
— Угу.
— Если что — звони. Обед я тебе оставила в холодильнике, котлеты с гречкой. Разогреешь?
— Угу.
Она положила руку ему на плечо. Плечо было костлявое — за два месяца он похудел килограммов на восемь. Под ладонью что-то дрогнуло, как будто он хотел подняться, но передумал.
— Серёж. Может, всё-таки сходим к этому, к Воронцову? Я записала на четверг, на пять часов. Я с тобой пойду.
— Не надо.
— Серёж.
— Я сказал — не надо.
Она убрала руку. Постояла ещё. За окном во дворе разгружали машину — белый грузовик «Газель», подъехал к третьему подъезду, мужики таскали коробки. Сергей смотрел на грузовик не отрываясь. Марина проследила его взгляд.
— Ремонт у кого-то делают, — сказала она.
— У Степановых, — ответил он. — В сорок второй квартире. Уже третий день возят.
Она удивилась — не тому, что он знал, а тому, как он это сказал. Спокойно, по-рабочему, как доклад. У Сергея вообще-то был хороший голос, тёплый, с лёгкой хрипотцой. Сейчас голос был сухой.
— Ну ладно. Я пошла.
— Когда сегодня? — спросил он, не оборачиваясь.
— В семь. Может, чуть позже, если документы не успеем.
— Семь, — повторил он. — Хорошо.
Марина кивнула спине мужа и вышла.
В коридоре она надела пальто, прилаживала шарф перед зеркалом. В зеркале было лицо женщины сорока четырёх лет, не выспавшейся, без косметики — красить глаза она перестала, не до того. Под глазами серое. Волосы собрала в хвост.
Он спросил «когда сегодня». Значит — волнуется. Значит — ждёт. Значит — не совсем ему всё равно.
Она вышла из квартиры, тихо повернула ключ. На площадке столкнулась с Тамарой Ивановной из соседней. Та держала в руках пакет с мусором.
— Маринк, ну как он?
— Так же, — сказала Марина. — Сидит.
— Господи. Ты сама-то держишься?
— Держусь.
— Ты сильная, Мариш. Дай тебе бог.
Марина кивнула и пошла вниз по лестнице, не дожидаясь лифта. Сильная. Все говорили — сильная. Она и сама про себя так думала.
***
В турагентстве было душно, батарея жарила на полную, окна не открыли — на улице минус четыре. Марина сняла пальто, повесила на крючок, села за свой стол. Лариса уже сидела напротив, в синей блузке, волосы свежеуложенные, помада.
— Доброе. Кофе?
— Я попью потом.
— Маринк. Кофе.
Лариса встала, налила из кофемашины два эспрессо, поставила перед Мариной чашку и пакетик сахара. Лариса была старше на четыре года и моложе на двадцать. У неё была дочь во втором классе, муж-айтишник в командировках полгода, белая иномарка корейская, абонемент в бассейн и привычка спрашивать «как ты?» так, что хотелось ответить честно.
— Как он? — спросила Лариса.
— Сидит.
— Ел утром?
— Поел.
Лариса помолчала.
— К психологу не уговорила?
— Нет.
Лариса размешала сахар.
— Маринк. Слушай. Я не лезу. Но ты тащишь как лошадь. Ты хоть в зеркало смотрела сегодня?
— Смотрела.
— И что видела?
— Себя.
— Ничего ты не видела. Ты такая ходишь, как будто тебя саму надо к Воронцову вести. Маринк, ему нужен не психолог, ему нужен психиатр. Это разные вещи. Психолог — это разговоры. А там, может, надо таблетки.
— Лар, не сейчас.
— А когда? Когда он совсем сляжет?
Марина не ответила. Открыла компьютер, начала разбирать заявки. Группа на восемнадцать человек в Анталию, вылет в пятницу, документы на визы, страховки, трансфер. Она работала автоматически, пальцы знали клавиатуру лучше, чем голова.
В половине второго телефон зазвонил. Сергей.
— Да.
— Ты где обедаешь?
— На работе. У меня контейнер.
— Что в контейнере?
— Гречка с курицей. Я тебе котлеты оставила, ты ел?
— Ел. С кем обедаешь?
Марина помолчала.
— С Ларисой. Мы в кабинете, она тоже принесла. А что?
— Ничего. Просто спросил.
— Серёж, ты как? Ты таблетки выпил?
— Выпил.
— Точно?
— Точно. Марин. — Он замолчал. — Во сколько ты?..
— В семь, я уже говорила.
— Хорошо.
Положил трубку. Марина посмотрела на телефон. Подняла глаза — Лариса смотрела на неё.
— Что?
— Ничего, — сказала Лариса. — Ешь.
К шести стемнело, к семи — пошёл дождь, сначала редкий, потом стеной. Марина выключила компьютер, потянулась за пальто. Телефон лежал на столе чёрный — батарея села часа в четыре, она забыла подзарядить.
— Ты на чём? — спросила Лариса.
— На автобусе.
— В этот ливень?
— Я в куртке.
— Маринк. Поехали, я подвезу. Мне всё равно мимо.
— Лар, не надо…
— Сядь в машину.
Они спустились вниз, выскочили под дождь, добежали до её корейской иномарки. Машина была белая, с детским креслом сзади, с пакетом из «Магнита» на полу — картошка, морковь, два пакета молока. Лариса завела, включила печку, поехала.
Ехали молча. Дворники работали на быстром, лобовое всё равно заливало. Марина смотрела на свет фонарей, размытый по стеклу.
— Маринк, — сказала Лариса, не отрывая глаз от дороги. — Ты прости, что я лезу. Но я же вижу. Ты на жену похожа, как я на балерину. Ты сиделка. И ему не лучше, и тебе хуже. Это не помощь. Это утопление вдвоём.
— Я не могу его бросить.
— Я не говорю — бросить. Я говорю — лечить. Это разные вещи.
— Он не пойдёт.
— Тогда пусть кто-то приходит на дом. Есть платные. Я узнаю, у меня знакомая в неврологии работает.
— Лар…
— Я узнаю, — сказала Лариса твёрдо. — Это не обсуждается.
Подъехали к подъезду. Лариса остановилась у второго, потушила фары, оставила ближний.
— Беги. И завтра утром не геройствуй, я заеду в восемь.
— Не надо…
— В восемь.
Марина обняла её через сиденье — неловко, через детское кресло, через пакет с картошкой. Вышла под дождь, добежала до подъезда. У двери оглянулась — белая машина моргнула фарами и поехала.
Подняла глаза на свой этаж, на пятый. Окно их комнаты светилось. В окне стоял силуэт.
***
Она поднялась на лифте, открыла дверь своим ключом. В квартире пахло чаем и чем-то ещё — он что-то жарил, кажется яичницу. Свет в коридоре был выключен.
— Сергей, я пришла.
— Угу.
Марина разулась, повесила мокрую куртку. Пошла на кухню — хотела сразу поставить чайник. По дороге заглянула в комнату. Сергей сидел на стуле у окна, в той же позе, в какой утром.
— Ты ел?
— Ел.
— Я промокла, я переоденусь и сразу борщ разогрею.
— На чьей машине приехала?
Марина остановилась в дверях.
— Что?
— На чьей машине ты приехала. Я видел из окна. Белая иномарка.
— А. Лариса подвезла. Дождь же стеной, я с разряженным телефоном, на автобусе бы час до остановки промокла.
— А.
И всё. Он не повернулся. Сидел, как сидел.
— Серёж, ты что?
— Ничего. Иди переодевайся.
Марина пошла в спальню, переоделась в халат. В груди было какое-то странное ощущение — не страх, не обида, а как будто кто-то вынул из лёгких пол-литра воздуха. Она постояла секунду, прижав руку к груди. Потом пошла на кухню разогревать борщ.
Они ели молча. Сергей смотрел в тарелку. Один раз поднял глаза, посмотрел на неё — недолго, секунды три. Опустил обратно.
— Вкусный борщ, — сказал он.
— Спасибо.
— Я бы хлеба ещё.
Она встала, отрезала ему хлеба. Чёрного, с тмином, он любил такой. Положила перед ним.
— Спасибо, — сказал он опять.
Она кивнула. Доела, начала убирать. Вымыла тарелки, вытерла стол, поставила чайник. Сергей сидел, доедал хлеб маленькими кусочками, как будто экономил.
— Серёж. Завтра суббота. Может, выйдем? В магазин хотя бы. Воздухом подышишь.
— Не хочу.
— Серёж.
— Я сказал — не хочу.
Она замолчала. Налила ему чай, себе чай. Села напротив. В окно стучал дождь.
— Лариса предлагает узнать про врача, который на дом приходит, — сказала она осторожно. — Может, согласишься хотя бы поговорить?
Сергей поставил кружку.
— Лариса. Прямо вся в заботе.
— Серёж, она хочет помочь.
— Хочет помочь. Угу.
— Что — угу?
— Ничего. Угу — и всё.
Он встал, отнёс кружку в раковину, ушёл в комнату. Через минуту она услышала скрип стула. Он сел обратно к окну.
Марина сидела на кухне одна, смотрела в свою кружку. Чай остывал. Что-то было не так — она чувствовала это весь вечер, с того момента, как он спросил «на чьей машине». Но что именно — не понимала. Списала на усталость. Списала на то, что он болеет. Списала на дождь.
Допила чай, помыла кружку, пошла спать.
***
Суббота. Половина десятого. Сергей в ванной, она слышит шум душа — впервые за неделю. Это было хорошо. Это было первый знак, что что-то сдвигается. Она радовалась.
Марина пошла в комнату, чтобы проветрить, пока он моется. Открыла форточку, постояла у окна. Двор был серый, по-ноябрьски пустой, машины во дворе стояли в ряд. Соседская «Газель» уехала, на её месте пустота. Около мусорки — серая «десятка», дальше ещё две.
Она автоматически провела рукой по подоконнику. Подоконник был в пыли — она не вытирала здесь две недели, не до того было. Взяла тряпку из ванной — нет, Сергей в ванной, нельзя — взяла салфетку из кухни, протёрла. Под салфеткой что-то лежало. Тетрадь.
Марина вытащила. Тетрадь обычная, в клетку, синяя обложка, сорок восемь листов. Без подписи. Тяжёленькая — значит, исписанная. Она открыла наугад в середине.
Страница была разделена на колонки — ровные, аккуратные, как в школьной таблице. Сверху шапка: «Дата | Время | Номер | Марка | Кто | Прим.» Под шапкой — записи. Дата — 14 октября. Время — 09:40. Номер — М 472 ВТ 750. Марка — «Хёндай Солярис, серый». Кто — «м. лет 35, в куртке». Прим. — «зашёл во 2-й подъезд, вышел в 09:55».
Марина моргнула. Перевернула страницу. То же самое. Дата — 14 октября, дальше по времени. 10:12, 10:34, 11:05. Машины, номера, марки, люди.
Она перевернула ещё. Ещё. Пятнадцатое октября. Шестнадцатое. Семнадцатое. Каждый день — по полстраницы, по странице записей.
Открыла начало. Первая запись — 12 сентября. Через четыре дня после того, как его уволили.
В груди стало пусто. Она опустилась на стул, на тот самый его стул у окна, и листала. Листала, листала, листала. Сто двадцать страниц. Каждая исписана аккуратно, как он вёл учёт на складе, — буква к букве, ровные столбцы, всё подчёркнуто линейкой.
Она не сразу поняла, на что смотрит. Сначала ей казалось — это какое-то увлечение, как у людей, которые птиц считают или поезда. Потом она дошла до 22 октября.
22 октября, 14:20. Номер — Е 318 КН 199. Марка — «иномарка белая, корейская, кроссовер небольшой». Кто — «ж., светлые волосы, в синем пальто». Прим. — «зашла, пробыла до 16:05, вышла одна».
Дальше, через две страницы — то же. 25 октября. Та же машина. То же время — 14:30, 16:00. И опять одна.
Через четыре страницы — 28 октября. Е 318 КН 199. Опять.
Над одной из этих записей стояла пометка. Красной ручкой. Жирно, с нажимом, как будто он давил, чтобы пробить бумагу.
«Белая иномарка. 3 раза за неделю. ЧЬЁ?»
Внизу страницы, тем же красным: «Спросить у М. Не спрашивать. Записывать дальше».
Марина сидела на его стуле. Тетрадь лежала у неё на коленях. За стеной шумел душ.
Е 318 КН 199. Она знала эти цифры. Она садилась в эту машину вчера. Из этой машины ей моргали фары, когда она бежала под дождём в подъезд.
Это была машина Ларисы.
Лариса заходила к ней домой. В сентябре, в октябре — заходила несколько раз. Привозила документы по работе, один раз — с дочкой, перед утренником, забегала переодеть ребёнка. Один раз — занесла кастрюлю плова, Лариса плов делала на двадцать человек, поделилась. Один раз — просто попить чаю, потому что Сергей лёг ещё в восемь.
Все эти разы — Сергей сидел у окна.
Все эти разы — он смотрел вниз.
И записывал номера.
Машину своей жены — нет, машину начальницы своей жены — он записал тринадцать раз. Марина пролистала и сосчитала. Тринадцать раз. И каждый раз — вопросительный знак красной ручкой. На последней записи — 11 ноября — стояло: «Третий раз за неделю. Точно — кто-то приезжает. Установить».
Вода в ванной стихла. Скрипнула дверь, шлёпнули шаги, он прошёл в комнату.
Марина не подняла головы.
***
Сергей вошёл в комнату с полотенцем на плечах. Увидел, что она сидит на его стуле. Увидел тетрадь у неё на коленях. Остановился.
Они помолчали. Она слышала, как он дышит — ровно, медленно, как дышат, когда уже не страшно.
— Ты в моих вещах рылась, — сказал он.
Марина подняла глаза.
— Я подоконник протёрла.
— Ты в моих вещах рылась.
— Сергей. — Голос у неё был не свой, она не узнала его. — Что это.
Он не ответил.
— Я тебя спрашиваю. Что. Это.
— Это записи.
— Какие записи.
— Я наблюдал.
Марина встала. Тетрадь осталась в руках. Она пошла на кухню, он пошёл за ней. Она положила тетрадь на стол, открытую на странице с красной ручкой, и развернула к нему.
— Ты за мной следил.
— Я наблюдал.
— Сергей. Ты сидел у окна два месяца и записывал номера машин. Ты записывал, кто к нам приходит. Ты записывал каждый раз, когда я выходила или возвращалась. Ты следил.
— Я наблюдал. Просто наблюдал. Мало ли кто приезжает к дому. Тут двор большой, всякое бывает.
— Не «к дому», Сергей. Ты не двор записывал. Ты записывал нашу машину, наш подъезд, и одну машину красным.
Он молчал.
— Эта белая иномарка, — сказала Марина. Голос у неё дрожал, она его выровняла. — Белая иномарка. Три раза за неделю. Это Лариса, моя начальница. Она меня подвозит. Ты мог спросить.
Он не ответил.
— Ты мог. Спросить. Меня. Любой день. Любой час. «Маринка, кто на белой машине приезжает?» И я бы сказала — Лариса. И всё. Это заняло бы две секунды.
— Я бы тебе поверил?
— Что?
— Я бы тебе — поверил?
Марина посмотрела на него. На небритого, исхудавшего, с полотенцем на плечах, с голыми ногами в тапочках. На мужа, с которым прожила девятнадцать лет.
— Ты мне не верил, — сказала она тихо.
Он сел на табурет напротив. Опустил голову. Долго молчал. Потом сказал, не поднимая глаз:
— Я сам себе не верил.
И в этой одной фразе было всё — пустота два месяца, увольнение, страх, что он ноль, что без работы он никто, что он не может, что она от него уйдёт, потому что зачем ей такой. Марина услышала это всё. Её рука дёрнулась к его руке.
И тут он сказал:
— А машину белую всё-таки записал. Не зря.
Рука Марины остановилась в воздухе.
— Что?
— Не зря записал. Видишь — действительно подвозит. Сама же сказала.
— Сергей.
— Что Сергей. Я же не угадал? Угадал. Записал и угадал. Просто проверял.
Марина посмотрела на тетрадь между ними. Потом — на него. Потом — снова на тетрадь.
В груди стало ясно. Как после трёх дней температуры — голова прохладная.
Она поняла: он гордится тетрадкой. Сто двадцать страниц учёта — последнее, что он сделал хорошо.
Девятнадцать лет — закрыты.
***
Марина встала. Подошла к зарядке у плиты, отсоединила свой телефон. Села обратно за стол. Сергей смотрел на неё.
— Ты что? — спросил он.
Она не ответила. Открыла телефон, нашла Ларису, нажала вызов. Поставила на громкую и положила трубку перед собой. Сергей следил за её рукой.
Лариса взяла после второго гудка.
— Маринк, ты чего? Я через час подъеду.
— Лар. — Голос у Марины был спокойный. — Можно я к тебе сегодня приеду. С сумкой.
В трубке стало тихо.
— Конечно, — сказала Лариса.
— Насовсем.
Опять тихо. Потом коротко:
— Я буду через сорок минут.
— Не надо через сорок. Я на такси.
— Маринк.
— Я на такси, Лар. Спасибо.
Она положила трубку. Подняла глаза на Сергея. Он сидел напротив, держал тетрадь в руках — взял её со стола, пока она говорила, прижал к груди обеими руками, как ребёнка.
— Ты куда? — спросил он.
— Я ухожу.
— Маринк.
— Сергей.
— Маринк, ты что? Это же ерунда. Это просто записи. Я же ничего не сделал.
Она не ответила. Встала, пошла в спальню. Достала из шкафа сумку, ту синюю, дорожную, с которой ездила к маме в Рязань. Начала складывать. Две блузки, джинсы. Бельё, зарядка. Паспорт.
Сергей стоял в дверях с тетрадью.
— Маринк. Послушай. Я понял. Я больше не буду. Я завтра пойду к этому Воронцову. Я обещаю. Маринк.
Она не оборачивалась.
— Маринк, ну ты что. Из-за тетрадки, что ли? Ну сожгу я её. Сейчас вот возьму и сожгу. Хочешь?
Она застегнула молнию. Подняла сумку. Пошла мимо него в коридор. Он отошёл в сторону, пропустил, потом пошёл за ней. Она надевала пальто. Он стоял в коридоре с тетрадью.
— Маринк, ну ответь же. Ты куда? К Ларисе?
Марина обернулась. Посмотрела на мужа. На его руки, в которых была тетрадь. На синюю обложку. На белый край бумаги, торчащий из-под обложки сверху.
— Сергей, — сказала она. — Я записала тебя в твою тетрадь. Дата сегодня, 16 ноября. Время 9:40. Что было — ты знаешь. Запиши сам. У тебя там колонка есть, «Прим.». Напишешь — «жена ушла».
Она открыла дверь. Вышла. Дверь за собой закрыла тихо, не хлопнула.
***
Внизу, у подъезда, она вызвала такси через приложение. Машина шла семь минут. Дождь перестал, но было сыро, фонари отражались в лужах. Марина стояла под козырьком с сумкой у ноги и смотрела вверх, на свой пятый этаж.
В окне их комнаты горел свет. В окне стоял Сергей. Он смотрел вниз, на неё. В одной руке у него была тетрадь.
Подъехало такси, белое — не такое, как у Ларисы, обычное, с шашечками. Марина открыла заднюю дверь, поставила сумку, села.
— Куда?
— Улица Гагарина, тридцать четыре.
Машина тронулась. Марина не оборачивалась. Знала, что он смотрит. Понимала, что сейчас у него в руке шариковая ручка — синяя или красная, всё равно, — и он сейчас сядет на стул, и откроет тетрадь, и запишет: «16 ноября, 9:52, такси белое, номер не разглядел, жена с сумкой, села одна, уехала в сторону Гагарина».
Он будет вести эту тетрадь дальше. Только записывать в ней теперь будет некого. Двор пустой, машины те же, соседи те же, белая иномарка больше не приедет.
Окно теперь пустое. Записывать некого.
Учёт он вёл хорошо.
Это все говорили.
Марина сидела на заднем сиденье такси, держала сумку за ручку и смотрела прямо перед собой. Девятнадцать лет. Она их не видела. А он — видел. И записывал.
Она знала, что сегодня вечером, у Ларисы на кухне, она сядет, выпьет чаю — и тетрадь встанет перед глазами. Красная ручка. «Не зря записал». И её строчка: жена ушла.
И заплакать она не сможет. У Ларисы во второй комнате спит дочь, восемь лет. При чужом ребёнке плакать стыдно.
Девятнадцать лет, которые писали в столбик у её подъезда.
И она не знала.