Инна Борисовна стояла у тумбочки и держала в руке два билета.
«Ленинград», БКЗ «Октябрьский». Партер, ряд седьмой.
— Сергей, ты долго?
— Иду.
Имя на одном билете было — Сергей Рябцев. На втором — Алина Ковалёва.
Она положила билеты обратно. Точно тем же уголком наружу. Кошелёк закрыла, сунула в карман его куртки.
В кухне Артём поднимал упавшую ложку. Кирилл листал телефон.
— Мам, ты бледная какая.
— Не выспалась.
Через два дня она купила третий билет. На свои. На третий ярус.
Сергей встал в шесть, как всегда перед командировкой. Брился, пил кофе. Белую рубашку гладил сам — Инна Борисовна слышала шипение утюга из ванной, не вставая со стула. Резала хлеб для сыновей, в две тарелки.
Когда он вышел в прихожую, она пошла следом — посмотреть, не забыл ли термос. Термос был в сумке. На тумбочке у двери лежал кошелёк.
— Сергей, кошелёк.
— Положи в карман куртки, я через минуту.
Она взяла. Кошелёк был тёплый — лежал на батарее. Открыла отделение для карт, чтобы переложить в куртку — там, в куртке, у Сергея было своё место для документов.
Из-за карт высовывался уголок плотной бумаги. Бледно-синий, с тиснёным шрифтом. Она потянула. Два билета.
«Ленинград». БКЗ «Октябрьский». Партер, ряд седьмой, места одиннадцать и двенадцать. Имя на одном — Сергей Рябцев. На другом — Алина Ковалёва.
Инна стояла в прихожей, держала два билета веером. В кухне у Артёма упала ложка — звякнуло о пол.
— Сергей, ты долго?
— Иду.
Она положила билеты обратно. Точно тем же уголком наружу, как лежали. Кошелёк закрыла. Сунула в карман куртки.
Сергей вышел из ванной, на ходу застёгивая запонки.
— Бутерброды я тебе сделала, в боковом кармане.
— Спасибо. — Он подошёл, чмокнул в висок. — В пятницу вечером буду.
— Удачи.
Дверь закрылась. Инна вернулась в кухню. Артём поднимал ложку. Кирилл листал телефон.
— Мам, ты бледная какая.
— Не выспалась.
Она положила сыновьям по бутерброду, налила чай. Села напротив. Открыла свой телефон, в браузере набрала: «Ленинград БКЗ Октябрьский билеты пятница». На сайте оставались места только в третьем ярусе. Она нажала «купить». Поле для имени — Рябцева Инна Борисовна. Карта — её зарплатная. Семь тысяч четыреста.
Подтверждение пришло через двадцать секунд. Она открыла его, посмотрела один раз и закрыла приложение. Чай в её чашке остыл.
— Артём, доедай.
— Я доел.
— Тогда обувайся.
***
В пятницу утром она сказала на работе, что у неё семейные обстоятельства, нужно отпроситься на день. Тамара Ильинична, бухгалтер, посмотрела поверх очков.
— Инн, ты как?
— Нормально.
— У тебя лицо нормальное у человека, у которого что-то случилось.
— У меня свекровь в больнице. Поеду навещу.
Свекровь жила в Рязани, и про неё Тамара знала. Инна соврала спокойно, без задержки.
Касса на Ленинградском вокзале. Сидячий вагон, обратный билет — на ночной, в час двадцать. Кассирша спросила, нужно ли постельное.
— Не нужно. Я сидя.
В сумке у неё был только корешок концертного билета в конверте, телефон и зарядка. Без багажа, без термоса. Книгу не взяла специально — знала, что читать не сможет.
В вагоне напротив сидела женщина её возраста, с большой клетчатой сумкой на колёсиках. Достала бутерброды, стала есть, предложила Инне. Инна отказалась, поблагодарила. Женщина сказала, что едет к дочери — у дочери второй внук родился, везёт пелёнки. Инна послушала. Сказала: «Поздравляю».
На столике у окна лежала забытая кем-то книжка в мягкой обложке. Инна взяла, открыла наугад. Героиня уходила от мужа без сцены, ночью, оставив записку на холодильнике. Инна прочла страницу, закрыла. Положила обратно.
В Питер приехали в три. Она вышла на перрон, постояла под табло, пошла к метро.
До зала добралась в шесть. Концерт начинался в семь. Она встала через дорогу, у павильона с шавермой, и стала смотреть на главный вход.
Толпа собиралась густо — женщины в кожанках, сорокалетние парами. Инна стояла в своём сером пальто, какое носила на работу, и не выделялась.
Сергей пришёл в шесть сорок. С другой стороны, от метро. Она увидела его раньше, чем он мог бы увидеть её.
Он был не один. Рядом шла женщина в тёмно-зелёном пальто, чуть выше Инны, с высоким лбом и распущенными светлыми волосами. Ей было лет тридцать пять.
Они подошли к контролю. Сергей что-то сказал ей в ухо. Она засмеялась — коротко, в плечо ему. И в этот момент Сергей взял её под локоть. Не за руку — именно под локоть, ладонью снизу, придерживая. Так держат, когда переводят через лужу или через толпу.
Инну он так последний раз держал на свадьбе своего брата, пять лет назад, на крыльце ЗАГСа. Она тогда заметила и запомнила — в тот год уже не помнила, когда было до этого.
Они скрылись внутри.
Инна стояла ещё минуту. Достала из сумки конверт с корешком собственного билета на третий ярус. Посмотрела на него, положила обратно. Развернулась и пошла к метро.
На третий ярус не пошла. Семь тысяч четыреста — это была плата за то, чтобы билет существовал и лежал в конверте. Не за то, чтобы его погасили на входе.
***
Ночной поезд отходил в час двадцать с Московского. Она пришла на вокзал в одиннадцать, села в зале ожидания. Купила в киоске кофе из автомата — горячий, в картонном стакане. Грела пальцы.
В вагоне напротив ехала старушка лет восьмидесяти, в платке, с холщовой сумкой. Сказала, что внук в Москве учится, она его навещала. Под утро в вагоне выключили отопление — что-то у проводницы с котлом. Инна сняла пальто и накрыла старушке колени.
— Доченька, тебе самой холодно.
— Мне нет.
Ей было всё равно, холодно или нет.
В Москве она вышла в шесть утра. Дошла до дома пешком от метро — два квартала. У подъезда постояла, посмотрела на свои окна. На кухне горел свет — Кирилл уже встал, грел себе завтрак сам.
Она поднялась на четвёртый этаж. Ключом открыла дверь тихо, чтобы не разбудить Артёма. Кирилл вышел в коридор в трусах и футболке, с ложкой в руке.
— Мам, ты откуда так рано?
— Электричка ранняя из Рязани.
— А свекровь как?
— Поправляется.
Она зашла на кухню, поставила чайник. Кирилл доедал свою кашу. Спросил между делом:
— Папа когда возвращается?
— Сегодня вечером.
— Хорошо.
Инна разбила яйца на сковороду. Артёму на завтрак, к школе. Руки у неё не дрожали.
***
Сергей приехал в пятницу вечером, как и сказал. Чемодан на колёсиках, тёмно-синий, командировочный. Поставил в прихожей, разулся.
— Замотался. — Снял пиджак, повесил. — В Питере дожди всю неделю.
— Поужинаешь?
— Чаю только. Я в самолёте поел.
«В самолёте». Инна налила ему чаю в большую кружку с надписью «Папа» — Артём дарил на двадцать третье февраля три года назад. Сергей сел за стол, пролистнул телефон. Вздохнул. Сказал, что устал.
— Сильно устал?
— Нормально. Дорогу плохо переношу в последнее время.
Она кивнула. Поставила перед ним сахарницу. Он положил две ложки, размешал. Ложечка стучала о стенки кружки — дзинь-дзинь-дзинь.
— Кирилл за уроки сел?
— Сел.
— А Артём?
— У друга, придёт к девяти.
Сергей допил чай. Встал, подошёл сзади, обнял за плечи на секунду — мимоходом.
— Я в душ.
Она мыла его кружку. Тёплая вода, губка, капля моющего. Кружка была чистая через десять секунд. Инна продолжала её мыть ещё минуту — некуда было деть руки.
В субботу утром он спал до десяти. Она готовила завтрак, Артём смотрел мультики, Кирилл играл во что-то на телефоне. Когда Сергей вышел в халате, небритый, с заспанным лицом, Артём подбежал и обнял его за пояс. Сергей потрепал сына по голове.
— Папа, ты привёз что-нибудь?
— Привёз. В чемодане, сейчас достану.
Он принёс из прихожей плитку шоколада в красной обёртке. Артём схватил, побежал делиться с Кириллом. Сергей сел напротив Инны, потянулся за хлебом.
— Ты как? — спросил, не глядя в её сторону.
— Нормально.
— Бледная.
— На работе много.
— Может, отгул возьми.
— Возьму.
Он намазал хлеб маслом, посыпал солью. Жевал. Инна смотрела в свою чашку.
Она думала: вот сейчас — момент. Можно сказать. Поставить кружку, посмотреть в глаза, спросить про Алину Ковалёву, про БКЗ «Октябрьский», про локоть в чужом пальто.
Не сказала. Допила чай и пошла стирать.
***
В понедельник на работе Тамара Ильинична зашла к ней в кабинет с папкой. Положила бумаги, села напротив. Посмотрела долго.
— Инн.
— Что?
— У тебя что-то с Серёжей?
— С чего ты взяла?
— Ты не такая. Ты три дня как не такая.
Инна повернула экран компьютера к себе. Открыла смету по объекту в Реутове, начала проверять цифры. Тамара сидела молча.
— Тома, у меня всё нормально.
— Угу.
— Правда нормально.
— Если что — позвони.
— Позвоню.
Тамара забрала папку и вышла. Инна закрыла дверь кабинета на ключ — впервые за восемь лет работы здесь — и просидела пятнадцать минут, глядя на смету. Цифры она перепроверила трижды. Все сходились.
В среду она записалась к адвокату через знакомую с прошлой работы — Марина Олеговна, контора на Цветном бульваре, специализация — семейные дела без скандала. Записалась на пятнадцатое число, через три недели. Положила трубку, сразу вытерла историю звонков.
Дома она готовила, стирала. Проверяла у Артёма уроки, спрашивала Кирилла про девочку, с которой он переписывался. Сергей по вечерам смотрел телевизор, иногда уходил рано спать. Один раз потянулся к ней ночью — она сказала, что у неё голова. Он отвернулся, заснул через минуту.
В четверг вечером, когда Артём уже спал, Кирилл зашёл к ней на кухню. Она мыла посуду. Он сел на табурет, спросил тихо:
— Мам, у вас с папой всё нормально?
Она закрыла кран. Вытерла руки.
— С чего ты взял, Кирилл?
— Вы как чужие. За ужином не разговариваете. Раньше так не было.
Инна посмотрела на сына. Пятнадцать лет, плечи уже шире её, но шея ещё мальчишеская — тонкая, с косточкой сзади.
— Спи, Кирилл. Завтра в школу.
— Мам.
— Спи.
Он постоял, потом ушёл к себе.
Инна закончила мыть посуду. Выключила свет на кухне. В коридоре остановилась у двери в комнату сыновей — Артём сопел, Кирилл лежал, отвернувшись к стене, не спал. Она это видела по плечам.
Сергей уже спал. Она легла рядом, не раздеваясь до ночнушки, в халате. Лежала до трёх, считала до тысячи и обратно. Не уснула.
***
Кабинет Марины Олеговны был на втором этаже, окно выходило во двор, на голую липу. Пятнадцатое число, четверг, два часа дня. Инна отпросилась с работы, сказала — к стоматологу.
Марина Олеговна оказалась женщиной её возраста, в сером жакете, с коротко стриженными русыми волосами. Без колец. На столе — чёрный чайник, две чашки, лимон в розетке.
— Инна Борисовна, садитесь. Чаю?
— Да, пожалуйста.
Адвокат налила, подвинула чашку. Села напротив, открыла блокнот.
— Слушаю вас.
Инна поставила сумку на колени, расстегнула. Достала конверт — белый, обычный, почтовый. Положила на стол перед Мариной Олеговной. Не открывая.
— Я хочу подать на развод.
— Так. По какой причине?
Инна посмотрела на конверт. Подняла глаза на адвоката.
— Причина развода — несовместимость. Этого хватит.
Марина Олеговна выдержала её взгляд секунду. Кивнула, записала в блокнот.
— Этого хватит. Имущество делите?
— Квартира на двоих. Сыновья остаются со мной. Алименты по закону.
— Он будет оспаривать?
— Не знаю. Не думаю.
— Он знает, что вы пришли?
— Нет.
— Хорошо. Я подготовлю заявление к понедельнику. В понедельник подпишете — отдам в суд во вторник. Извещение придёт ему в среду.
— Хорошо.
— Что в конверте?
— Это для дела. Корешок билета на тот же концерт, на котором был мой муж две недели назад. С чужой женщиной. Я была там.
Марина Олеговна положила ручку.
— Вы хотите, чтобы это пошло в материалы?
— Нет. Не хочу. Я хочу, чтобы это лежало у вас в моей папке. Чтобы он не узнал. Никогда.
— Это не доказательство для суда, если вы не подаёте по причине измены.
— Я знаю. Я подаю по несовместимости.
Адвокат взяла конверт. Открыла, посмотрела на корешок — синий, с тиснёным шрифтом, БКЗ «Октябрьский», третий ярус, семь тысяч четыреста. Положила обратно. Убрала конверт в красную папку с надписью «Рябцева И. Б.».
— Хорошо, Инна Борисовна. Лежать будет здесь.
Инна допила чай. Встала, пожала руку.
В среду вечером Сергей пришёл с работы в восемь. Артём смотрел мультики, Кирилл делал уроки. Инна жарила котлеты. Сергей разулся, прошёл на кухню. В одной руке у него был портфель, в другой — белый конверт с гербовой печатью.
— Инна.
— Что?
Она не повернулась — переворачивала котлеты.
— Это что?
— Что у тебя в руке?
— Повестка в суд. О расторжении брака.
Она выключила газ. Сняла сковороду на холодную конфорку. Повернулась.
— Да. Я подала.
Сергей стоял в дверях кухни. Лицо у него было такое, какое Инна не видела за семнадцать лет. Не растерянное — пустое.
— Когда ты успела?
— Вчера.
— Инна, ты… подожди. Ты что, мне не сказав?
— Не сказав.
— Из-за чего?
— Несовместимость.
— Какая несовместимость, Инна, мы семнадцать лет вместе, у нас двое детей. Какая…
— Сергей.
Он замолчал.
— Я не буду с тобой это обсуждать. Заявление подано. Адвоката зовут Марина Олеговна. Если хочешь оспаривать — у тебя есть твой юрист.
— Я не хочу оспаривать. Я хочу, чтобы ты объяснила.
— Я объяснила. Несовместимость.
— Это не объяснение!
— Тише, Кирилл услышит.
Сергей сел на табурет. Положил повестку на стол. Смотрел на неё.
— Инна. Скажи мне правду.
Она посмотрела на него — на человека, с которым прожила семнадцать лет, родила двоих сыновей, держала кошелёк сегодня утром, какие-то дни назад. На человека, который придерживал чужую под локоть на крыльце концертного зала.
— Правда, Сергей, в том, что мне больше нечего тебе сказать.
Она отвернулась. Снова включила газ под сковородой. Достала тарелку из шкафа, выложила котлеты. Артём прибежал на запах:
— Мам, готово?
— Готово. Мой руки.
Сергей сидел за столом. Повестка лежала рядом с солонкой. Он встал, взял её, ушёл в комнату. Дверь за ним закрылась тихо.
Инна позвала Кирилла ужинать. Кирилл вышел, посмотрел на закрытую дверь отцовской комнаты, на мать. Не спросил ничего. Сел за стол, стал есть.
Конверт с корешком лежал в красной папке у Марины Олеговны на Цветном бульваре. Папка стояла в шкафу, на средней полке, между делами Иванова и Сидоренко.
Семнадцать лет из Инниной жизни закрылись в этом шкафу.