Во время вечернего чая свекровь нанесла визит без приглашения — это всегда был плохой знак. Лидия Петровна, дама грузная, с тяжелым взглядом и перманентной укладкой, которую не мог разрушить даже ураган, вошла в квартиру как танк. Она не разулась, скинула промокшие сапоги прямо на светлый ковер в прихожей и, не дожидаясь приветствия, проследовала на кухню.
Меня, Наталью, она застала за сортировкой детских рисунков. Трехлетний Егорка играл на полу, а в воздухе пахло уютом и легкой усталостью.
— Ну здравствуй, сноха, — свекровь небрежно поцеловала меня в щеку, но взгляд ее был ледяной. — Присядь. Поговорить надо.
Я присела. Сердце кольнуло недобрым предчувствием. Свекровь не стала ходить вокруг да около. Она вытащила из огромной сумки полиэтиленовый пакет с банками солений (ритуальная взятка) и водрузила его на стол с таким грохотом, что Егорка вздрогнул.
— Ты, Наталья, эгоистка, — отрезала она, как ножом отрезала. — И не обижайся на правду.
Я моргнула.
— Простите?
— Сыночек мне сегодня жаловался. Плакал, можно сказать, в трубку. Говорит, ты вечно всем недовольная. Внимания от него требуешь, как капризная девочка. Он, видите ли, устает на работе, а ты — «подай-принеси». Денег тебе вечно мало, помощи от него не ценишь. Ты, говорит, семью нашу не уважаешь. А он, дурак такой добрый, старается, матери помогает, а ты…
Она сделала эффектную паузу, наливая себе чаю в мою любимую кружку.
— …ты *неблагодарная*.
Меня захлестнула горячая волна. Не обиды — злости. Холодной, тяжелой, как расплавленный свинец. В голове пронеслись последние четыре года брака. Как я работала из декрета на удаленке, пока Дима — её «сыночек-корзиночка», как она его ласково называла — спал до обеда по выходным. Как я уговаривала его забрать ребенка из сада хоть раз в неделю, а он кричал, что «устал быть мальчиком на побегушках». Как я покупала продукты на свои копейки, потому что его зарплата уходила на подписки и новую «приставку»и помощь маме.
Но я сжала зубы. Свекровь любила спектакли. Она ждала, что я расплачусь или начну оправдываться.
— Понятно, Лидия Петровна, — ровным голосом сказала я. — Спасибо, что просветили.
Она ушла, оставив после себя запах дешевых духов и вяленой воблы. Егорка заснул. Я осталась одна на кухне с чашкой чая и чувством абсолютной пустоты. А потом я посмотрела на календарь.
Димка должен был вернуться из командировки через два дня. «Командировка» — громко сказано. Он ездил помогать своему другу Жеке открывать шаурмичную за три сотни километров, умотав на пять дней. Я осталась с сопливым ребенком, сломанным миксером и сорванной крышкой унитаза.
И тут меня осенило. Если я эгоистка, которая не ценит семью, значит, нечего мне напрягаться из-за семьи, верно? Если он старается и помогает матери, пусть мать его и оценит.
Я улыбнулась. Впервые за долгое время — искренне.
Два дня пролетели как один. Я привела квартиру в идеальный порядок. Но порядок этот был странный. Я достала свои любимые книги на полку в зале — те самые, которые Димка вечно запихивал в шкаф, потому что они «портили интерьер». Я переставила свой ноутбук на обеденный стол, организовав себе рабочее место прямо в центре комнаты. В ванной я убрала его пенный гель для душа «Хладнокровный убийца» в самую дальнюю полку, а на видное место поставила свой скраб с запахом карамели.
Я приготовила ужин. ровно две порции.Себе и сыну.
В девять вечера щелкнул замок. Димка вкатился с дорожной сумкой, уставший, но довольный. Он сразу начал разуваться и говорить:
— Наташ, я так устал, будь другом, поставь чайник… Жека такой козел, заставил мешки с картошкой таскать… О, а что это за хрень на столе?
Он узрел мой ноутбук.
Я вышла к нему в халате, с маской для волос на голове и книгой в руках.
— Привет, дорогой. Чайник на кухне, но воды там нет. Я забыла налить.
Он замер.
— В смысле забыла? Как забыла? Ты же дома целый день!
— Ах да, — я хлопнула ресницами. — Я сегодня ходила на маникюр, потом была в спа-салоне (это была ложь, я была в поликлинике с Егором), потом пила кофе с подругой. Я так устала, знаешь… Эгоистка же, должна себя любить.
— Что? — он потер глаза. — Ты чего дурака валяешь? Я есть хочу.
— Ужин в магазине, — мило улыбнулась я. — В холодильнике только одна порция. Салат и котлета. Моя. Ты же мужчина, ты должен добывать еду сам, когда пришел с охоты. Или позвони маме, пусть она тебе привезет борща. Она же так тебя ценит.
Дима побледнел. Потом покраснел. Он привык, что горячий ужин ждет его всегда.
— Ты чего? Обиделась на что-то?
— Ничего я не обиделась, — я зевнула. — Просто переосмыслила жизнь. Твоя мама сказала, что я требую к себе много внимания. И она права. Я забираю внимание у самого важного человека — у твоей мамы. Давай я не буду мешать вашей святой связи. Вон, кстати, она тебе солений привозила.
Я демонстративно ушла в спальню и закрылась на щеколду (да, я врезала щеколду на прошлой неделе без его ведома).
Дима ошарашенно потоптался в коридоре. Потом я услышала, как он гремит кастрюлями, находит пустой холодильник и в ярости бормочет что-то под нос.
— Наталья! А где мой свитер? Я хочу переодеться!
— В корзине для белья, дорогой! — крикнула я из-за двери. — Стирка завтра. Или послезавтра. Я же эгоистка, а стирка — это служение семье, а служение мне противопоказано.
Ночь он проспал на диване, потому что щеколду сломать не решился — боялся, что я вызову полицию. Хотя по глазам его было видно, что он хотел.
Утром я проснулась с мыслью: если я плохая, ничего не делающая, вечно недовольная жена — я надену этот образ как вечернее платье. И буду носить с гордостью.
Я не приготовила завтрак. Я не погладила его рубашку. Я не напомнила, что у него сегодня важный созвон. Когда он спросил про Егора (который уже был накормлен, причесан и смотрел мультики в детской, я ответила:
— Ой, а я не знаю. Я пошла делать маску для пяток.
Дима взбесился. Он позвонил матери. Свекровь примчалась через двадцать минут.
Сцена была эпичной. Я сидела в гостиной, пила зеленый чай и читала любовный роман. Ребенок был чист и весел. Квартира сверкала (я любила порядок для себя, а не для них). Свекровь влетела и начала кричать:
— Ты что творишь, негодница? Муж голодный, неухоженный! Ты его до инфаркта доведешь своим эгоизмом!
Я отложила книгу и посмотрела ей прямо в глаза.
— Лидия Петровна, вы же сами сказали. Я — эгоистка. Я не ценю семью. Зачем вы хотите, чтобы я лицемерила? Вы воспитали прекрасного мужчину. Пусть он теперь показывает свой класс. Помоет полы. Приготовит ужин. Заработает на няню для Егора. Ах да, он же *помогает матери*. Вы ему помогите. Испеките ему пирожков. Погладьте его трусы. А я буду отдыхать, потому что я, по вашим словам, ужасная женщина.
Свекровь открыла рот, как выброшенная на берег рыба. Дима стоял за её спиной с выражением человека, которого только что переехал трамвай — снова и с удовольствием.
— Да как ты смеешь… — начала было она.
— А вы как смеете, — мой голос вдруг стал тихим и страшным. — Влезать в чужую семью? Настраивать мужа против жены? Называть мать трехлетнего ребенка, которая пашет на двух работах эгоисткой? Вы знаете, сколько раз я просила вашего «сыночка-корзиночку» просто забрать Егора из сада? Двадцать семь. Он пришел только один раз, да и то, потому что я сказала, что если он не придет, я позвоню вам. А ему мамочкин гнев страшнее моего.
Я встала.
— Так вот. С сегодняшнего дня я — официальная эгоистка семьи Петровых. Я не готовлю, не стираю, не убираю за вашим сыном. Я убираю для себя и для ребенка. Я готовлю для себя и ребенка. Ваш сын — взрослый мужчина. Пусть проявит заботу о семье. Пусть будет не «помощником», а главой. Или пусть катится обратно под вашу юбку.
Было тихо. Свекровь побледнела так, что слилась с перманентом. Дима сделал шаг вперед.
— Мам, выйди, — сказал он вдруг обычным, человеческим голосом. — Я сам разберусь.
Она ушла. Хлопнула дверь так, что посыпалась штукатурка с той самой трещины.
Дима подошел ко мне. Он выглядел потерянным.
— Ты серьезно?
— Абсолютно, — улыбнулась я. — И знаешь, что самое смешное? С тех пор как я стала «эгоисткой», я сплю лучше, ем вкуснее и гораздо больше ценю себя. И ребенка, кстати, люблю сильнее, потому что не выматываюсь на дурацкой рутине для мужа-иждивенца.
Он сел на стул. Потом встал. Потом сам, своими руками, пошел на кухню и — о чудо! — нашел ту самую гречку, разогрел себе ужин, помыл за собой посуду и даже протер стол.
Вечером он тихо сказал:
— Я позвоню маме и попрошу её не вмешиваться. И… извини.
Я пожала плечами.
В ту ночь он спал на кровати. Щеколду я сняла. Но спали мы, повернувшись спинами друг к другу. А утром я все-таки приготовила ему яичницу. Просто потому, что хотела этого *сама*. Потому что быть эгоисткой иногда очень полезно.
А свекровь больше не называла меня неблагодарной. По крайней мере, при мне.