В марте Галине исполнилось сорок четыре.
Андрей не позвонил. Он и не должен был — уже три с половиной месяца как Андрей жил с Мариной в её квартире на Сиреневой, а Галина жила в двушке на Дзержинского — в той самой, которую они с мужем купили двадцать лет назад, когда Аня была совсем маленькой.
Написали подружки — одна из Воронежа, одна из соседнего отдела. Позвонила Аня из общежития — сначала торопливо, потом уже тише, спросила: «Мам, ты как?» Галина сказала — хорошо. Аня помолчала. «Точно?» — «Точно».
В тот же вечер Галина обнаружила в холодильнике шесть штук йогурта с черникой. Андреев любимый, по акции, с запасом. Она купила их неделю назад — сама, механически, как покупала тринадцать лет подряд каждую пятницу. Поставила сумки, разобрала продукты, и только потом остановилась перед полкой и посмотрела на эти шесть баночек.
Андрея не было уже сто семь дней.
Галина проработала главным бухгалтером на одном и том же строительном предприятии двадцать два года. Никуда не уходила — здесь знали её, здесь она знала всё, здесь был привычный порядок: квартальные отчёты, расчёт зарплат, ведомости. Была надёжным человеком — и в работе, и дома.
Дома она вставала в полшестого, варила кашу и собирала Андреев завтрак. Провожала его в половину восьмого — он работал в проектной организации, ездил на машине, всегда выходил ровно без пяти. Потом шла сама — пешком до остановки по Дзержинского, ждала троллейбус, смотрела как мимо едут машины. Вечером возвращалась, готовила ужин, спрашивала как день. Он говорил — нормально. Она говорила — и у меня нормально. Ели. Смотрели телевизор. Ложились спать.
Двадцать три года. Каждый день — нормально.
После его ухода Галина продолжала вставать в полшестого и варить кашу. Ела одна. Шла на работу. Возвращалась. Готовила ужин на двоих — поняла это, когда уже переложила котлеты на две тарелки. Смотрела в телевизор, не слыша что там говорят. Ложилась спать.
Она купила его йогурт. Она купила его зубную пасту — «Colgate» в красной упаковке, хотя сама всегда брала другую. Она поставила в стакан его зубную щётку — хотя щётку он забрал в первый же день.
В апреле Галина попыталась вспомнить, что ей самой нравится есть на завтрак.
Сидела на кухне в субботу и смотрела на пустую плиту. Пробовала вспомнить. Двадцать три года она варила Андрею манную кашу. В общежитии ела что было — столовая, пакетный суп, хлеб. У матери — то, что мать поставит на стол, и не спрашивай. Что нравилось ей самой — без кого-то рядом, просто для себя — этого она не знала. Совсем.
Это было страннее чем ожидать его звонка. Страннее чем видеть его имя в телефоне — он был записан просто «Андрей», без ничего. Страннее чем пустая вешалка в прихожей, где двадцать три года висел его плащ.
Она позвонила матери — просто так, без особенной причины.
— Ма, а ты помнишь что я любила есть в детстве? — Ну что за вопрос, — мать засмеялась. — Хлеб с кефиром. Я тебя от него буквально с ложкой отгоняла. Ещё кабачки жареные любила. А что случилось-то? — Ничего, — сказала Галина. — Просто вспомнила.
Положила трубку. Накинула куртку и вышла в магазин. За кефиром.
В первые выходные мая она поехала на дачу. Одна.
Они всегда ездили вместе, брали Аню, потом ездили вдвоём — в пятницу вечером, в воскресенье обратно. Андрей открывал дом и шёл на огород — с лопатой, с вилами. Она разогревала то что привезли, потом тоже выходила, возилась с рассадой. Всегда вместе. Всегда по расписанию.
Она доехала на автобусе от автостанции на Привокзальной, прошла от остановки пешком по просёлку, нашла ключ под кирпичом — там, где всегда. Открыла дом.
Пахло пылью и прошлым годом.
Галина открыла окно. Постояла у плиты, не зажигая её. Потом вышла на огород.
Огород ждал. В конце апреля они обычно уже садили — лук, морковь, кабачки. Сейчас — голая земля, лопата у забора, и больше ничего. Весь май уже шёл, а никто так и не пришёл.
Она зашла в сарай за инструментом и увидела на полке пакет. Бумажный, с прошлого года. Купила его в августе, в садовом магазинчике на Энгельса, когда там была распродажа. Семена бархатцев — три пакетика, разных сортов. Купила и убрала в сарай, потому что Андрей не любил бархатцы. «Зачем нам цветы, — говорил он, — огород не для цветов». Она не стала спорить. Положила на полку. Забыла.
Галина взяла пакет. Постояла с ним в руках.
Потом пошла за лопатой.
Она копала долго. Руки не привыкли — в перчатках было неудобно, без перчаток жёстко. Сделала грядку вдоль забора. Маленькую, узкую, на три пакетика. Присела отмерить рядки — земля была тёплая, рыхлая с зимы, по ней было приятно работать руками.
Когда села отдохнуть на крылечке, заплакала.
Не потому что было плохо. Просто — вдруг, сразу, без предупреждения. Сидела на крылечке в старых сапогах, с землёй на перчатках, и плакала, глядя на три маленькие борозды вдоль штакетника. Долго плакала — минут десять, наверное. Потом вытерла лицо рукавом куртки и пошла за лейкой.
По дороге домой она купила в магазинчике у остановки батон и кефир. Не для кого — для себя. Съела вечером, стоя у окна.
Хлеб с кефиром. В детстве это был её любимый ужин. Она вспомнила.
Аня позвонила уже в десятом часу.
— Ты где была, я тебе три раза набирала? — На даче. — Одна? — Аня помолчала. — И как? — Посадила бархатцы, — сказала Галина. — Вдоль забора. — Бархатцы? Папа же всегда говорил... — Я знаю что говорил.
Аня замолчала. Потом тихо: — Мам, это хорошо. — Да...
Аня ещё немного помолчала. Потом: — Я летом приеду. Посмотрю на твои бархатцы. — Приезжай, — сказала Галина. — Я к тому времени ещё и астры посажу.
В июне она снова приехала на дачу — теперь уже сама, не по расписанию, в среду после работы, просто так. Никому не сказала. Просто вышла с работы, дошла до вокзала и купила билет.
Бархатцы взошли. Стояли вдоль забора — яркие, оранжево-жёлтые, ещё невысокие, но уже вполне настоящие. Галина присела перед ними на корточки. Потрогала листья — мягкие, с резким травяным запахом.
Она долго сидела на крылечке в тот вечер. Пила чай, слушала как за забором переговариваются соседи, как где-то далеко кукует кукушка. Было тихо, и тепло, и совсем нестрашно — одной.
Решение она приняла именно тогда. Не какое-то большое — никаких переездов, никакого «начать заново» с красивыми словами. Просто: в следующем году посадит ещё и астры. И что на кухне в двушке на Дзержинского повесит жёлтые занавески. Андрею не нравился жёлтый цвет.
А ей — нравился. Она вспомнила.
Развод оформили в октябре. Без скандала, без раздела мебели. Она подписала бумаги и вышла из суда в осенний Курск, в мокрый листопад, и постояла у ступеней, и вдруг подумала — надо бы зайти в садовый на Энгельса. Скоро будут продавать луковицы тюльпанов.
Свобода пахнет не тем чем думаешь. Она пахнет мокрым осенним асфальтом и мыслью о тюльпанах на будущую весну.
Я не знаю — правильно ли Галина делала что не злилась. Может надо было кричать, требовать, выяснять. Может злость была бы честнее этих тихих бархатцев. А может — нет. Тихое оно держится дольше.
Вот скажите мне — если бы вы однажды утром поняли что не знаете, что сами любите есть на завтрак. Не потому что нечего, а потому что никогда не спрашивали себя — вы бы как? Испугались? Или пошли за лопатой?
Напишите мне в комментариях. Я каждое слово читаю — иногда чужая история помогает расслышать своё. И если такие вот тихие истории вам нужны — оставайтесь, подписывайтесь. Я тут разбираю по одной каждую неделю.