— Серёжа, ты когда придёшь? Я тут в ванной упала... мне не больно, просто боюсь вставать одна.
Вера подняла глаза от экрана. Незнакомый номер. Тульский.
Среда, без пятнадцати десять. Она вбивала цифры из декабрьской ведомости в сводный — раздался звонок.
— Вы кому звоните?
— Как кому. Серёже. Ты — Серёжа?
— Нет, вы ошиблись номером.
— Как ошиблась? Я же по памяти набираю... восемь, девятьсот...
Вера положила трубку. Посидела секунду. И набрала снова.
Долго не брала. Потом голос — тихий, осевший:
— Серёжа, это ты?
— Нет. Я — Вера. Вы сейчас звонили мне, ошиблись одной цифрой.
— Как вы сейчас?
Пауза.
— Да лежу. Холодно тут немного.
— В ванной лежите?
— Ну да. На плитке.
Вера встала из-за стола и вышла в коридор.
— Давно лежите?
— Да я с утра... С завтрака, наверное. Встала, и — вот.
С завтрака — это в половину восьмого, не позже. Два часа уже.
— Серёжа где? Сын?
— Так он в Москве. Работает. Я ж не хотела беспокоить, думала сама встану...
Голос осёкся. И в этом «думала сама встану» было столько всего — упрямство, стыд, страх, — что Вера прислонилась спиной к стене и тихо выдохнула.
— Адрес скажите.
— Зачем адрес-то?
— Пожалуйста.
— Оружейная, двадцать четыре. Квартира восемь. Да только зачем вам...
— Как вас зовут?
— Антонина Федоровна я.
— Антонина Федоровна, я скоро буду. Не пробуйте вставать.
Она зашла в кабинет к Михаилу Александровичу, сказала, что ей надо уйти. Он поднял глаза от монитора:
— Вера, у нас сводный до пятницы.
— К вечеру доделаю.
— Что-то случилось?
— Не у меня.
Он смотрел ей в спину, пока она шла к вешалке. Она этого не видела.
*
Улица Оружейная оказалась в двадцати минутах езды. Вера припарковалась у второго подъезда, поднялась на третий этаж, позвонила в восьмую квартиру.
Тишина.
Постучала. Тишина.
С площадки вышел сосед — пожилой мужчина в домашних тапочках, с газетой под мышкой.
— К Антонине Федоровне? Там надо долго звонить, она плохо слышит.
— Она упала. Лежит с утра на плитке.
Мужчина посмотрел на дверь. Потом на Веру. Потом снова на дверь.
— Степаныч, — сказал он, будто представился, и нажал звонок сам — сильно, долго.
Изнутри — тишина.
— Есть запасные ключи?
— Должны быть у управляющего. Но он сейчас...
— Ломаем?
Степаныч потёр затылок:
— Ломаем.
Дверь поддалась с третьего плеча. В квартире было сумрачно и пахло сухими цветами, ещё чем-то — старым деревом, нафталином. На стене в прихожей висел календарь за две тысячи двадцать третий год.
Антонина Федоровна лежала на полу в ванной, в байковом халате и шерстяных носках. Глаза открыты. Смотрела в потолок.
— Пришли всё-таки, — сказала она.
Вера присела рядом, потрогала плитку ладонью. Холодная. Очень.
— Болит что-нибудь?
— Да нет. Просто устала лежать. Смешно, правда?
— Сейчас встанем.
Поднимали медленно. Антонина Федоровна весила килограммов сорок пять, не больше — маленькая, сухая, как ветка.
Держалась за Верину руку и без конца повторяла: «тихонечко, тихонечко». Непонятно — себе или им.
Усадили на кухне. Вера нашла чайник, поставила.
— Серёжа приехал? — спросила Антонина Федоровна, глядя на Степаныча.
— Нет, это соседи. Пришла одна женщина.
— А... — она не удивилась. — Я думала, Серёжа.
На холодильнике висела фотография — немолодой мужчина, женщина, двое детей лет пяти-шести. Снимок пожелтел по краям. Вера открыла холодильник: яйца, пачка масла, кастрюля с каким-то супом — старым, судя по виду.
— Серёжа давно не приезжал?
— На день рождения был. В октябре.
Октябрь. Три месяца.
Степаныч поймал взгляд Веры. Ничего не сказал.
Чайник закипел. Вера нашла заварку, кружки, насыпала сахар — Антонина Федоровна сказала «три ложки, я привыкла». Поставила перед ней кружку, сама взяла стул.
— Вы чья? — спросила Антонина Федоровна.
— Как?
— Ну чья. Чья дочь, откуда взялись.
— Я Вера. Вы мне по ошибке позвонили утром. Перепутали одну цифру.
Антонина Федоровна замолчала. Посмотрела в кружку.
— Надо же, — сказала она, помолчав. — По ошибке.
— По ошибке.
— Серёжа говорит, что мне надо... — она не договорила. Сделала глоток.
— Он говорит, что есть хорошие дома для пожилых. Что там уход, что одной мне нельзя. Я не хочу. Пока сама хожу — не хочу.
— Понятно.
— Вы понимаете, — Антонина Федоровна подняла глаза, — я ведь не бестолковая. Понимаю что он беспокоится. Просто тут моё всё.
Вот эта вот кружка — я её сорок лет мою. Вот этот стол — мы с Витей за ним сидели. Как я это брошу?
Вера смотрела на стол. Деревянный, крашеный, с одной глубокой царапиной вдоль угла — старой, вросшей в дерево.
— Не надо бросать.
— Он говорит: мама, это практично.
Вера не ответила. Что тут ответишь. Он три месяца не приезжал. Мать одна лежала на холодном полу два часа. Практично.
Степаныч встал, сказал «ну я пойду, зовите если что» и ушёл тихо, не хлопнув дверью.
Вера допила чай. Помыла кружки. Записала свой номер на листке из блокнота и прикрепила магнитом на холодильник — под старой фотографией.
— Если что случится — звоните. Буду брать.
Антонина Федоровна смотрела на неё. Серьёзно, без сентиментальности.
— Вы правда будете брать?
— Правда.
— Хорошо, — сказала она. — Тогда запомню.
*
На парковке у мебельного склада Вера сидела в машине. За окном мело — первый нормальный снег за всю зиму. Она смотрела на телефон.
Открыла список контактов. Прокрутила до буквы «М».
«Мама» — номер с рязанским кодом. Последний звонок двадцать восьмого декабря. Поздравила с Новым годом, пообещала «заеду в феврале», мама сказала «конечно, конечно, как тебе удобно». Февраль прошёл. И март почти.
Вера нажала вызов.
Долгие гудки. Раз. Два. Три.
Мама взяла на четвёртом.
— Верочка?
— Привет, — сказала Вера. — Как ты там?
— Да хорошо, — голос удивлённый, чуть растерянный. — Ты просто так звонишь?
— Просто так, — сказала Вера. — Соскучилась.
Мама помолчала секунду. И засмеялась — тихо, по-настоящему.
*
Я до сих пор не понимаю, почему взяла тот первый звонок. Можно было сбросить. Незнакомые я обычно не беру.
Может, голос. Вот это «просто боюсь вставать одна» — в том, как она сказала «просто». Как будто извинялась за то что звонит. Как будто одиночество — это что-то, за что надо извиняться.
Скажите мне — а вы бы взяли? Вот в десять утра, в середине рабочей среды, незнакомый номер, чужой голос, и «упала в ванной». Вы бы перезвонили? Или подумали: не моё дело, есть скорая, есть социальные службы, есть Серёжа в конце-то?
Я не знаю правильного ответа. Правда не знаю.
Напишите мне в комментариях. Хочу понять — я одна так, или у многих бывает. Читаю каждое слово. И если такие истории вам близки — оставайтесь, подписывайтесь. Я тут их разбираю каждую неделю, по одному.