Начало 1й части (для тех, кто не читал)
Начало 2й части
Черные прожилки по полу побежали быстрее.
Они были уродливо похожи на вены. Даже не трещины. Тонкие сначала, потом толще, жаднее, и каждая из них тянулась к раме так, будто та была не железкой со стеклом, а свежей раной, в которую можно запустить пальцы и высосать все, что только есть и даже больше. Свет в круговых линиях мигнул, дернулся и стал каким-то тусклым, желтоватым. Как лампа в подъезде перед тем, как окончательно перегореть.
— Закрывай! — рявкнул Дмитрий.
— Как? Чем?!
— Да чем угодно, Лиз, только не стой столбом!
Очень мило.
Я и сама понимала, что стоять сейчас — это прекрасный способ всем дружно откинуться, причем максимально тупо. Проблема была в том, что я понятия не имела, что делать. Архивный слой не выглядел как дверь, которую можно просто захлопнуть ногой. Скорее уж как вскрытая память целого мира. А у памяти, как выяснилось, отвратительная привычка не закрываться, когда уже полезло наружу все самое страшное.
Дмитрий метнулся к раме первым. Положил ладонь прямо на темный металл, и от его пальцев по поверхности пошли резкие серебристые вспышки. Черные прожилки рванулись к нему сразу, как собаки на кровь.
Он даже не дернулся. Только зубы сжал сильнее.
— Смотри дальше! — процедил он, не оборачиваясь.
— Ты издеваешься?! То закрывай, то смотри?
— Пока я держу — смотри!
Я смотрела на него. На белую, как известь, шею. На напряженную спину и слишком прямые плечи. На то, как по его руке вверх, под манжету, уже ползет черная жила.
И поняла одну очень простую вещь: если начну сейчас спорить, все рухнет намного быстрее.
— Ненавижу тебя. — выдохнула я.
— Позже.
— Обязательно.
Я шагнула обратно к раме.
Ладонь легла на металл уже почти сама. Не потому, что я знала, что делаю. Скорее наоборот — потому что в последние дни я все чаще переставала понимать, где заканчивается мое решение и начинается то странное знание, которое как будто уже жило во мне отдельной жизнью. Оно просто толкало. Сюда. Так. Сейчас.
Стоило коснуться рамы, как мир вокруг дрогнул, стал глубже. Словно я не смотрела запись, а заглянула внутрь себя, раскрывая то, что до сих пор было запечатано, скрыто. Резко, больно, без спроса. Я даже не успела выругаться — горло сдавило ледяной судорогой, а потом воздух и свет распались на осколки.
* * *
Темный зал был реальнее, чем все, что я видела в Мнемозине.
Не потому, что он был красивее. Красоты там вообще не было. Круглый, пустой, слишком тихий, с этим дурацким стеклянным столом посередине и ровным светом сверху, который делал всех бледнее и злее. Просто это место дышало не воспоминанием, а настоящим прошлым. Не картинка, не отражение. Событие.
Я — та, прошлая, настоящая в том забытом времени — стояла у стола и смотрела на них двоих так, будто мне предложили выбор между очень плохим и совершенно невообразимо худшим.
Дмитрий сидел чуть боком, все еще с порезанной губой, в расстегнутой темной рубашке, злой до дрожи. Не театрально и пафосно злой. Хуже. Молчащий. С тем видом, когда не кричат только потому, что если рот открыть, то полетит уже не крик, а что-то поопаснее.
А Джей…
У меня даже сейчас внутри все дрогнуло и сжалось от боли.
Он выглядел моложе и старше одновременно. Чертов фокус, который у него всегда получался лучше всего. Совсем юный лицом, гибкий, тонкий, с темными волосами и почти невыносимо яркими зелеными глазами — и при этом такой усталый, будто не спал столетиями. Впрочем, почему “будто”? Возможно, так оно и было.
Он опирался ладонями о стол и смотрел не на меня, не на Дмитрия — на нас обоих сразу, как на две проблемы, которые он очень любит, но совершенно не знает что с ними делать.
— Повтори еще раз, — сказала я. И голос у меня в этой памяти был резче, чем сейчас. Моложе. Злее. — Только медленно, чтобы даже до меня, глупой, дошло, насколько это все безумно и опасно.
— Лиз, — начал Джей.
— Нет. Не надо мне тут “Лиз”. — Я стукнула ладонью по столу. — Еще раз. С самого начала. Ты — создатель Игры. Он — не просто “сильный игрок”, а живой антивирус, которого ты сам сделал, сам прописал программу. Ваш уютный братский союз развалился потому, что ты однажды взял и ушел. А теперь вы оба рассказываете мне, что единственный способ хоть что-то исправить — это убить половину Игры и, возможно, себя заодно? Я ничего не упустила?
— Не половину Игры, — очень тихо сказал Дмитрий. — Всю.
Я повернулась к нему. Боже, до чего же мне хотелось в тот момент его ударить. Да и сейчас, если честно, тоже хочется.
— Ты можешь хоть раз не вставлять свои страшные уточнения с таким выражением лица, будто мы обсуждаем меню на ужин?
— Я не умею делать вид, что все не так плохо, как есть.
— Нет, ты просто прекрасно умеешь выбирать момент, чтобы добить меня до конца, да?
— Лиз, — снова вмешался Джей, и в голосе у него прозвучала усталость, от которой мне мгновенно захотелось еще больше злиться. Потому что это нечестно. Нельзя звучать так измученно, когда именно ты вываливаешь на людей такие вещи! — Я понимаю, что—
— Нет, не понимаешь. — Я резко повернулась к нему. — Не надо так говорить. Ты не понимаешь, потому что если бы понимал, не пытался бы подать мне это как “объяснение”. Это не объяснение, Джей! Это приговор!
Он вздохнул и опустил голову. Я слишком хорошо знала этот жест. Он так делал, когда не хотел спорить, потому что спор мог принести лишь еще больше боли. И именно поэтому я не заткнулась.
— А теперь давай к самому прекрасному месту в твоем “шикарном” плане. — Я ткнула пальцем в Дмитрия. — Этот великолепный, прекрасный, ни в чем не виноватый мальчик убивал Игроков, чтобы привлечь твое внимание. Я правильно поняла?
— Не так. — очень спокойно сказал Дмитрий.
— А как?
Он медленно поднял на меня глаза. Голубые. Светлые. И такие злые, что мне на секунду стало не по себе. Всего лишь на секунду.
— Не “чтобы привлечь внимание”. — сказал он. — А чтобы он перестал уходить.
Тишина стала гуще.
Я моргнула. Один раз. Второй. Повернулась к Джею. Тот не смотрел на меня.
— Ты издеваешься? — тихо спросила я.
— Нет. — ответил за него Дмитрий. — К сожалению. Уж над кем, а над тобой я бы издевался вечность!
Я сжала пальцы.
На миг захотелось засмеяться. Нервно, зло, истерично — как угодно. Потому что это было уже слишком. Слишком по-человечески для чудовища и слишком чудовищно для того, что вообще можно было назвать человеческим.
— Ты убивал людей, — сказала я, глядя на него в упор, — потому что… обиделся?
— Не “обиделся”! — резко ответил он, и вот тут в голосе впервые прорвалось что-то не холодное, а живое. Почти больное. — Не своди все к своему человеческому словарю, глупая девочка Лиз. Ты все равно не поймешь!
— Так объясни так, чтобы я поняла! Ты, больной ублюдок, что ты можешь мне сказать? — прокричала я Дмитрию прямо в лицо.
Он вскочил так резко, что кресло отъехало по полу.
— Я был создан, чтобы держать Игру в целости! Чтобы видеть ее всю! Чувствовать сбои, закрывать дыры, отсекать угрозы! Я знал его дольше, чем ты можешь представить, и был единственным, кто оставался рядом, когда он не смог выйти обратно, единственным, кто поддерживал его, когда все остальные умирали и исчезали! — Он ткнул пальцем в Джея. — А потом он решил, что я опасен! Что со мной нельзя больше разговаривать! И просто ушел! Он бросил меня и ушел!
— Я не ушел просто так. — устало, но твердо сказал Джей.
— Да? — Дмитрий почти засмеялся, только смех вышел отвратительный. — Тогда расскажи ей. Расскажи, почему ты ушел. Расскажи, почему бросил меня именно тогда, когда я уже не мог вернуться к прежнему коду. Когда кто-то с меня срезал все, что ты сам же и ставил! Оставил больным и обнаженным перед лавиной эмоций Игроков, даже не попытался помочь, научить!
Я резко повернулась к Джею.
— С него… что?
Он поднял взгляд. И я поняла, что это правда, еще до того, как он заговорил.
— Я создавал ему фильтры, — сказал Джей. — Ограничители. Не прямые запреты. Скорее… нравственные рамки. Чтобы он не воспринимал угрозу однозначно. Чтобы умел различать не только опасность для системы, но и ценность жизни внутри нее.
— Говори по-человечески.
— Я пытался сделать так, чтобы он не мог причинять вред людям просто потому, что это функционально удобно.Чтобы мог смотреть на Игроков со всех сторон, даже если на первый взгляд их поступки казались нелогичными и неправильными.
— И?
— И кто-то их снял, — закончил за него Дмитрий.
Слова упали между нами, как кусок льда.
— Когда? Как? — спросила я.
— Постепенно, — ответил Джей. — Не за один раз. Иначе я бы заметил сразу. Это было медленно и тонко. Несколько вмешательств, правки кода, обходы системы. Я видел, что он меняется, но решил, что это последствия перегрузки от большого количества Игроков. Я решил что справлюсь сам. Что успею.
Он замолчал.
Мне стало не по себе, от того, как он произнес это “успею”. Тихо. Почти безжизненно. Так говорят люди, которые безнадежно упустили свой единственный шанс.
— Ты не успел, — сказала я.
— Нет, — ответил он.
И в этом “нет” было столько вины, что внутри все скрутило чужой болью.
Я отвернулась.
Потому что когда двое очень сломанных мужчин начинают смотреть на тебя со своей виной и своими обидами, хочется выйти в окно. А если окна нет — сделать его. И выйти, да.
— Хорошо, — произнесла я, заставив себя внутренне собраться, чтобы голос не дрожал. — Ладно. Допустим. Ему сняли фильтры. Он слетел с катушек. Ты это понял слишком поздно. И вместо того чтобы остаться и разбираться, ушел.
— Я ушел, потому что он уже начал убивать. — Голос Джея стал жестче. — И не только Игроков, Лиз. Если бы я остался рядом, он продолжал бы делать это дальше. Дольше. И каждый раз все хуже. Каждый раз — чтобы я смотрел.
— Неправда, — бросил Дмитрий.
— Правда.
— Ты просто выбрал самый удобный для себя вариант!
— Я выбрал тот, при котором погибало меньше людей!
— Ты выбрал сбежать!
— Я выбрал не дать тебе окончательно превратиться в мясника!
Тишина после этого крика была такой, что я отчетливо услышала собственное сердце.
Они оба замерли.
И я вдруг поняла: они уже спорили об этом. Не раз. Не два. Возможно — сотни. Возможно — тысячи раз. И каждый раз приходили в одну и ту же точку. Где у одного бесконечное чувство вины. У другого — болезненная брошенность. И ни один не умеет переступить через это до конца.
Мне стало тошно.
Потому что я вдруг увидела их не как “героя” и “монстра”, а как двух почти родных друг другу существ, которые искалечили один другого гораздо сильнее, чем хотели бы признать.
Очень человеческая картина.
Очень мерзкая и печальная.
— Хватит, — сказала я. Тихо, но так, что оба замолчали сразу. — Господи, просто хватит. Вы сейчас похожи не на создателя целого виртуального мира и его страшного брошенного брата, а на двух идиотов, которые столетиями не могут честно договорить один и тот же разговор словами через рот. Словами, а не криком и обвинениями друг друга.
Дмитрий резко повернулся ко мне.
— Ты не понимаешь—
— Да хватит мне это повторять! — взорвалась я. — Понимаю я достаточно! Не все, да. Но достаточно, чтобы видеть: ты не картонный злодей, а очень больное, раненное и обиженное существо, которое выбрало самый чудовищный способ дотянуться до единственного важного для него человека!
Он уставился на меня, будто я ударила его чем-то тяжелым по голове. Так нелепо и так больно.
Я перевела взгляд на Джея.
— А ты, — сказала уже тише, — не мученик с чувством вины. Я не буду тебя оправдывать. Ты правда его бросил. Может и не хотел, не был рад этому, но бросил. И он это пережил так, как смог! Он не человек, Джей. Он – личность, да, живая программа, умеет чувствовать и проживать, возможно даже глубже нас с тобой, но он все еще не человек! Да, взлом кода не оправдывает его. Вообще. Ни на секунду. Но и тебя это не делает единственным страдальцем в этой истории!
У Джея дрогнули губы. И я знала, что это не от обиды. Скорее от того, что я сказала вслух то, что он и сам давно знал, но не позволял себе признать до конца.
— Ты злишься, — очень тихо сказал он.
— Конечно, злюсь. Я вообще, кажется, в этой истории только это и умею делать! Зачем вообще я вам тут нужна? Ах да, чтобы нам всем вместе эпично сдохнуть согласно вашему плану!
И тут мне стало больно. Потому что если все это правда… если они оба реально могут погибнуть при Обнулении…
Я посмотрела на стол. На свои руки на темном стекле. И вдруг отчетливо поняла: я не смогу.
Просто не смогу довести этот план до конца в том виде, в каком они его придумали. Потому что теперь это уже не абстрактная “система, в которой кто-то застрял”. И не “монстр Дмитрий, которого не жалко”. Теперь это они. Оба. Настоящие. Живые. Сломанные. И я не смогу своей рукой снести Игру, если вместе с ней уйдут они. Даже ради призрачного шанса, что это отпустит всех остальных Игроков…
Эта мысль ударила так сильно, что я даже не сразу поняла — они оба на меня смотрят.
— Лиз? — спросил Джей.
— Нет, — сказала я.
— Что “нет”?
— Нет.
Я выпрямилась и заставила себя говорить ровно.
— Я не буду вас убивать.
Тишина.
— Это не так работает, — устало произнес Джей.
— Тогда переделывай план, чтобы работало.
— Я не могу.
— Значит, придумаем иначе.
— Иначе не получится.
— Тогда я найду выход. Я верю в этом, а это моя способность, ты сам знаешь.
Он закрыл глаза.
— Лиз…
— Нет. Даже не начинай. Я не знаю еще как. Но я не сделаю это. Я не готова терять тебя. И даже его, несмотря ни на что. Не теперь.
Дмитрий вдруг тихо рассмеялся. Я резко повернулась к нему.
— Что смешного?
— Ты, — сказал он. — Ты действительно собралась спасти всех. Даже меня, того, кого так сильно ненавидишь.
— А ты, я смотрю, только заметил?
— Нет. Просто теперь вижу масштаб бедствия по имени Лиз.
— Очень смешно.
— Вообще-то — да.
Я уже открыла рот, чтобы огрызнуться, но тут меня вдруг пронзило понимание: именно в этот момент, после этого разговора, что-то между мной и Дмитрием сдвинулось. Я не простила его и вряд ли когда-то смогу. Да и до дружбы нам дальше, чем до реального мира. Доверять ему я тоже не могу. Но я признала его как личность сложнее куска картона. Я больше не видела в нем просто врага. А он перестал смотреть на меня как на очередную проблему, которая мешает ему найти Джея.
И именно это потом осталось во мне, даже когда все остальное вырезали.
Запись дрогнула и пошла дальше. Вспышками, кусками и кадрами шли дальнейшие события.
Вот мы втроем над какой-то схемой. Джей объясняет, я спорю, Дмитрий перебивает так зло, будто ему от этого физически легче.
Вот я стою у окна и шепотом ругаюсь себе под нос, а Дмитрий подходит и молча ставит рядом чашку с кофе. И уходит, не дожидаясь благодарности.
Вот мы с ним почти одновременно говорим одну и ту же фразу Джею — и оба замолкаем, потому что это слишком похоже на заговор против одного несносного гения.
Вот сам Джей, впервые за весь этот кошмар, смеется. Усталый, тихий, но настоящий смех. И у меня внутри от него все переворачивается.
Потом резко все меняется.
Темная комната.
Я одна.
Пишу что-то на стекле пальцем. Схему. Нет, не схему — выход. Маленький, отдельный, вырезанный кусок Игры. Карман. Убежище. Если стереть себя, распылить свой разум в волне данных, то можно оставить их здесь. Обоих. Игра уцелеет кусками, Джей и Дмитрий тоже. А я…
Я тогда была готова.
Господи.
Я же правда была готова.
Не к подвигу даже. Хуже. К самоуничтожению. Тихому, продуманному. Просто исчезнуть, чтобы они жили.
Меня пронзил ледяной ужас.
Потому что это была не чужая идея, не навязанная, не вынужденная. Я сама пришла к этому, осознанно и спокойно. Я действительно была готова умереть.
А потом дверь открылась и в комнату вошел Джей.
Посмотрел на схему.
На меня.
И в глазах у него было такое, чего я не видела никогда. Даже сейчас, в воспоминаниях, у меня внутри что-то сжалось, мешая дышать.
Это была не злость. И не страх. Отчаяние. Глухое, черное отчаяние, какого я никогда у него не видела.
— Нет, — сказал он тогда.
А я — я из памяти — только устало ответила:
— Не начинай.
— Нет.
— Это лучший вариант.
— Нет, Лиз.
— Ты сам говорил, что другого пути нет.
— Для тебя — нет!
Он подошел так быстро, что я даже не успела отступить. Схватил меня за плечи. И впервые за все время я заметила, как у него дрожат руки.
— Я не позволю тебе исчезнуть ради нас. – его глаза, яркие, невозможные, смотрели так, что мне становилось больно.
— А я не позволю вам сдохнуть ради людей, которых вы даже не успеете вытащить! – выпалила я ему в лицо.
— Успею!
— Нет, не успеешь! — крикнула я. — И ты это знаешь!
Наступила долгая, страшная тишина. А потом он вдруг отпустил меня. Очень медленно. Практически нехотя.
И произнес вдруг тихо, почти безжизненно:
— Прости.
Я не сразу поняла. Честно. Только увидела, как он поднимает руку к моей голове. Как в глазах у него ломается что-то. И уже потом — слишком поздно — дошло.
Он не спорить перестал. Он решение принял.
— Джей… — успела выдохнуть я.
А он ответил почти шепотом:
— Ты не сможешь сделать это, если будешь помнить.
Свет ударил в лицо. Не белый. Зеленоватый. Очень тихий. Очень точный.
И самое страшное — я из памяти не кричала. Лишь пара слезинок, молчаливые и страшные, пролились из моих глаз. Я видела как эти слезы отразились в немигающем взгляде Джея. И видела, что он понял – почему я тогда плакала.
Не из-за боли.
Просто в тот миг я уже поняла: он делает это не для себя, и не потому что не доверял мне. Он просто выбрал за меня. Опять. Как умеет только он — с чудовищной любовью и столь же чудовищной уверенностью, что иначе нельзя.
Последнее, что я почувствовала – ужасная смесь любви, боли, сочувствия и дикой обиды на его предательство.
А потом все разлетелось.
* * *
Меня вышвырнуло обратно так резко, что я реально упала на колени. Воздух ударил в легкие. Голова раскололась. Желудок свело. В глазах потемнело, как после слишком яркой вспышки.
Я уперлась ладонями в пол и попыталась не вырубиться. И не стошнить, хотя до сих пор я была уверена, что в Игре это физически невозможно. Что не мешало чувствовать себя препаршиво. Опять. Интересно, мне положена мед.страховка за отбитые суставы и подорванное здоровье?
— Лиз!
Кажется, это был Дмитрий. Кажется, он даже успел схватить меня за плечо, чтобы я не рухнула лицом в стекло. Кажется — потому что половину мира мне сейчас перекрывал гул в ушах и собственный заполошный бой сердца.
— Не трогай, — выдавила я машинально.
Он, конечно, не убрал руку.
И снова правильно сделал. Потому что если бы убрал, я бы, наверное, просто легла тут и осталась. Несколько секунд — а может, минут, черт его знает — ушло только на то, чтобы научиться дышать заново.
Потом зрение вернулось.
Пол. Круги. Рама. Черные прожилки. Дмитрий рядом, белый как смерть. И глаза — слишком внимательные, настороженные.
— Ты…
— Знаю, — прохрипела я. — Плохо выгляжу. Не начинай.
— Ты вспомнила?
Я подняла на него глаза.
И поняла, что, кажется, сейчас расплачусь. Потому что многое сразу стало слишком, просто до боли понятным.
— Да, — сказала я. — Вспомнила.
Он замер.
Не моргнул даже.
— Все?
— Достаточно.
Я с трудом поднялась на ноги.
И первое, что почувствовала — не ненависть. Не злость даже. Горе.
Глупое, человеческое, бессмысленное горе по тому, как отчаянно мы все тогда были сломаны. По мне. По нему. По Джею. По этой чудесной и чудовищной любви, вине и обиде, из которых и вырос весь наш план.
Я смотрела на Дмитрия. Долго. Он терпеливо ждал. Наверное, готовился к удару, к обвинению, к чему угодно.
Но я лишь спросила, и голос звучал так тихо, что в первый момент я даже не поняла – задала ли я его вслух:
— Ты знал, что он это сделает?
Он отвел взгляд.
— Знал. — поняла я.
— Не сразу. — глухо ответил он. — Но да, я догадался.
Я кивнула.
Не знаю, чего он ожидал. Пощечины? Крика? Очередного “пошел ты”? Возможно, он был бы даже рад. Это проще. Когда тебя ненавидят — как-то проще. Когда нет — приходится жить дальше.
— И ты молчал. — сказала я.
— Да.
— Потому что обещал ему?
Он кивнул.
— И потому что боялся?
Вот тут он все-таки поднял на меня глаза.
— Да.
Честно. Наконец-то честно.
— Чего? Чего ты боялся?
Он очень медленно выдохнул.
— Что ты вспомнишь и перестанешь смотреть на меня так, как сейчас.
Я почти усмехнулась. Почти. Потому что сил даже на не настоящее веселье уже не было.
— И как я на тебя сейчас смотрю?
— Как на того, кого не собираешься медленно убивать.
— Ну, — я криво усмехнулась. — Поздравляю.
Он выдохнул — то ли смешок, то ли просто воздух. А я вдруг поняла, что это правда. Я не простила ему Гонки, не простила и смерти невинных людей. Я не простила и не прощу ему всего, что он натворил пока пытался “вернуть” Джея самым жутким способом из возможных.
Но я больше не видела в нем чудовище без лица, и уже не смогу увидеть. И это было, наверное, самым страшным итогом всей открывшейся правды. Потому что картонных злодеев ненавидеть легко. А вот живых — очень сложно, почти невозможно возненавидеть по-настоящему до конца..
Я подняла голову к раме.
Черные прожилки по ней уже почти добрались до центра.
Архивный слой дрожал.
Времени на чувства, как всегда, было до смешного мало.
— Нам надо это закрыть, — сказала я.
— Да.
— А потом…
Я запнулась.
Потому что слова дальше уже меняли все.
— А потом мы найдем Джея.
Дмитрий посмотрел на меня так, будто хотел уточнить, точно ли я в своем уме. Возможно, он не был так уж и далек от истины. Я медленно, очень медленно выдохнула.
— И я с ним поговорю. Очень подробно. Очень честно. Очень… — я скривилась, — …душевно.
— Ему стоит бояться?
— Безусловно. – прошипела я.
— Тогда я даже немного жду вашей встречи. – слабо улыбнулся Дим.
Я бы огрызнулась. Правда. Но в этот момент рама вдруг треснула, и снизу, из самой глубины слоя, пошел чужой импульс. Сильный. Холодный. Неправильный.
И это точно был не какой-то там код. Кто-то действительно пытался сюда пролезть. Сейчас. Времени больше не осталось.
Вообще.
Продолжение следует...
