Начало 1й части (для тех, кто не читал)
Начало 2й части
После Мнемозины – вот каждый раз раздражает это дурацкое название! – всегда наступал странный момент: не облегчение, не победа, и даже не обычная, человеческая усталость, когда ты просто хочешь лечь, свернуться калачиком и не шевелиться, пока мир сам собой не исправится. Нет. Скорее ощущение, будто из тебя аккуратно, ложечкой, выскребли что-то важное, а на освободившееся место налили холодной воды.
И вроде жива.
И вроде дышишь.
И даже можешь язвить, если потребуется.
А внутри — пусто и зябко.
Именно с этим ощущением я и добралась до своих покоев. Или кабинета. Или спальни. Или как это место вообще называлось по местному дворцовому этикету, который я принципиально игнорировала? Для меня это была просто комната, где можно захлопнуть дверь, скинуть ботинки и хотя бы десять минут не быть Правительницей, спасительницей, ключом, катализатором, стихийным бедствием и прочей чепухой, званием которой меня тут иногда награждали.
Я захлопнула дверь спиной и замерла.
Тихо.
Слишком тихо.
После визжащих каруселей, стекла, сиреневого неба, детских голосов и чужой боли тишина казалась почти оскорблением. Как будто мир издевается: вот, мол, держи, отдыхай, ты же хотела спокойствия.
Ага. Очень.
Я медленно сползла по двери на пол, села, подтянула колени и уставилась в пространство перед собой.
На пальцах еще осталась чужая детская дрожь. Варя цеплялась за меня так же отчаянно, как до этого Костя. Будто я не человек, а последний клочок земли под ногами. И вот это было хуже всего. Когда кто-то маленький и испуганный смотрит на тебя так, будто ты точно знаешь, что делать.
А ты не знаешь.
Просто очень убедительно делаешь вид.
Я запрокинула голову, стукаясь макушкой о дверь, и прикрыла глаза.
Почти сразу перед внутренним взглядом вспыхнуло зеркало. Третье. То самое.
Я. Дмитрий. Джей.
Слишком близко друг другу. Слишком по-настоящему. Слишком не так, как должно было быть, ведь враги так не стоят. Нет, в этом отражении мы ругались, серьезно ругались, но… не пытались убить друг друга. А ведь должны были!
— Да чтоб вас… — пробормотала я себе под нос и потерла лицо ладонями.
Нет.
Нет, сейчас я не буду об этом думать.
Не сейчас.
Потому что если я сейчас полезу в эти картинки, меня опять куда-нибудь утащит. В воспоминание, в догадку, в психоз — уже без разницы. А у меня на сегодня лимит по падениям в неизвестность исчерпан. По всем нормам и нормативам.
Я уже почти решила, что посижу так еще пару минут, а потом, возможно, даже дойду до кровати, когда в дверь тихо постучали.
Я не шевельнулась.
— Уходи, — сказала в дерево. — Меня нет. Я умерла. Завтра можете торжественно оплакать и похоронить.
За дверью помолчали.
Потом знакомый голос сухо произнес:
— С твоим характером от тебя и после смерти было бы слишком шумно. Открой.
Я тихо застонала.
— Уходи, Дим.
— Нет.
— Я сейчас реально начну в тебя чем-нибудь кидаться.
— Для этого тебе придется открыть дверь.
Я скривилась.
Вот же ж.
Самоуверенная золотоволосая зараза.
Я кое-как поднялась, открыла и тут же пожалела.
Потому что он стоял на пороге с тем самым выражением лица, которое выводило меня из равновесия. Не ехидное. Не властное. Не красивое — хотя с этим у него и так было неприлично хорошо. Нет, хуже. Спокойное. Слишком спокойное. Как будто он уже решил, что я сейчас буду упрямиться, огрызаться, отнекиваться, а он все равно останется.
И ведь останется. Я понимала это слишком хорошо.
— Что? — спросила его мрачно.
Он молча показал небольшой металлический поднос. На нем стояли чашка, пузырек с чем-то прозрачным, бинт, ватные тампоны и маленькая баночка с мазью.
Я посмотрела на поднос.
Потом на него.
Потом снова на поднос.
— Ты серьезно?
— У тебя руки в стекле, — сказал он так, будто речь шла о чем-то максимально обыденном. — И лицо. И шея. И плечо.
Я машинально опустила взгляд.
Точно.
Кровь уже не текла, но куртка на плече действительно была порвана, а на пальцах застыли тонкие темные полосы. В Игре мелкие раны часто затягивались быстрее, чем в реальности, но “быстрее” не значило “мгновенно”. Особенно после Мнемозины. После нее все происходило как-то… криво. Словно сама система слишком уставала вместе с нами.
— Себя перевяжи, — буркнула я. — У тебя ладонь в мясо.
Он чуть дернул уголком губ.
— Вот именно. Поэтому и пришел.
— Чего?
— Ты меня и перевяжешь.
Я даже моргнула.
— А ты не оборзел?
— Есть немного.
— Немного?!
— Значительно, — спокойно исправился он и, не дожидаясь приглашения, прошел внутрь.
Нормально вообще?
Вообще-то да. Настолько в его стиле, что даже злиться по-настоящему было лень.
Я закрыла дверь и развернулась к нему.
Он уже поставил поднос на стол и сел в кресло, как у себя дома. Хотя… ну да. Это ж, по сути, и есть его дом тоже. Игра, дворец, все эти дурацкие залы и коридоры — он тут жил дольше, чем я вообще существую. Удивительно, как при таком стаже он еще не начал со скуки говорить с колоннами.
— Ну? — спросил он, протягивая мне руку.
Я посмотрела на ладонь.
Н-да.
Выглядело паршиво.
Порез был не один. Несколько мелких, один глубокий через всю ладонь, и еще стеклянная крошка у основания большого пальца. Неплохо его приложило. Интересно, больше по телу или все-таки по мозгам?
Я взяла пузырек.
— Если будет больно, можешь кричать. Мне станет легче.
— Спасибо. Я потрясен глубиной твоего сочувствия.
— Не благодари.
Я смочила тампон и коснулась его ладони.
Он даже не дернулся.
Вот это уже было как-то неправильно.
— Тебе не больно?
— Больно.
— А чего лицо тогда такое, будто это тебя вообще не касается?
— Я просто умею терпеть.
— Какой молодец. Медальку хочешь?
— Лучше премию. Годовую. Я, между прочим, сегодня спасал ребенка, ломал стеклянный сектор и терпел твой характер.
— Точно не поранился головой? А то с самооценкой уже перебор.
Он тихо фыркнул.
А я вдруг поймала себя на том, что дышу ровнее. Гораздо спокойнее. И руки перестали дрожать.
Вот ведь гадство!
Иногда достаточно начать делать что-то очень простое — промывать рану, перебирать бумаги, заплетать волосы, — и мир хотя бы на пару минут перестает быть концом света.
Я осторожно вытащила пинцетом стеклянную крошку и только тогда сказала:
— Ты там видел его, да?
Он не ответил сразу.
Я и не ждала.
Спросила просто потому, что молчать о таком уже становилось странно.
— Да, — сказал он наконец.
Тихо.
Очень.
Я подняла на него глаза.
Он смотрел не на меня. Куда-то в сторону. И вот это было даже хуже, чем если бы он начал привычно отшучиваться. Как-то страшнее что ли?
— Я слышала, — сказала я. — Не все. Но достаточно.
Он кивнул.
Потом — неожиданно — спросил:
— Ты правда думаешь, что я стал бы врать тебе в такой момент?
Я застыла.
Очень осторожно отложила тампон.
— А что, обычно ты мне не врешь?
Он перевел взгляд на меня. И на секунду я почувствовала, как что-то в воздухе натянулось. Не опасно. Скорее… больно.
— Обычно, — сказал он медленно, — я не говорю то, что говорить нельзя.
— О, — я усмехнулась, хотя смешно не было ни капли. — Прекрасная формулировка. Прямо дипломат века.
— Не ерничай.
— А ты не увиливай.
Он хотел что-то ответить. Я увидела это по лицу — быстро, мгновенно, как вспышку. Даже воздух уже набрал. А потом остановился.
Вот как.
Значит, не показалось. Значит, действительно есть что сказать.
Я медленно обмотала бинт вокруг его ладони. Один раз. Второй. Третий. И только потом тихо спросила:
— Мы уже были там вместе?
Тишина. Тяжелая и неподвижная. Она повисла над нашими головами дамокловым мечом. Учитывая специфику Игры, я старалась не смотреть вверх, а то станется ощущению и воплотиться.
Дмитрий не вырвал руку. Не дернулся. Только плечи у него едва заметно напряглись.
— Где? — спросил он слишком ровно.
— В том зеркале, — так же ровно ответила я. — Не надо делать вид, что не понял.
Он молчал.
Я закончила перевязку, затянула узел и отпустила его ладонь.
— Я видела нас троих, — продолжила я. — Меня. Тебя. И Джея. И это было не просто “отражение из страхов”. Я уже знаю, какой становится Мнемозина, когда пытается врать. Там было иначе. Слишком… Это воспоминания, да? Твои или мои – неважно, но они настоящие.
Он медленно поднялся.
Я тоже встала. Не люблю разговаривать снизу вверх с людьми, которые и так умеют смотреть свысока даже сидя. Удивительный талант, на самом деле.
— Ты устала, — сказал он.
— Не переводи тему.
— Ты ранена. На взводе после двух заходов в Мнемозину. Плюс реальность, плюс склад, плюс тот человек в блоке. Твои выводы сейчас могут быть…
— Какими? — перебила я. — Неправильными? Неудобными? Или просто слишком близкими к правде?
Он дернул головой.
Не зло.
Скорее раздраженно.
— Ты всегда такая невыносимая, когда начинаешь во что-то вцепляться?
— Понятия не имею. Но ты, кажется, уже сталкивался с этим раньше, раз спрашиваешь так уверенно.
И вот тут я его задела. По-настоящему. Потому что на мгновение у него изменилось лицо. Почти незаметно. Но я уже слишком привыкла вылавливать в нем подобные мелочи, чтобы не заметить.
— Ты уже задавала этот вопрос, когда… — начал он, и тут же замолчал, обрывая сам себя.
Но было уже поздно. У меня внутри будто щелкнуло. Отчего-то в последнее время так в моей голове звучит вставший на место кусочек головоломки.
— Что?
Он выругался. Тихо. Сквозь зубы. Очень грязно и очень красиво, если бы такое вообще можно было назвать красивым.
— Ничего.
— Нет уж. Давай-ка теперь не “ничего”. — Я шагнула к нему ближе. — Я уже задавала этот вопрос? Когда?
— Лиз.
— Нет. Не “Лиз”. Когда?
Он устало закрыл глаза.
Потом открыл.
И в них было все то же, от чего я уже порядком устала: осторожность, самоконтроль, попытка не выдать лишнего. Как будто он стоит на тонком льду и прекрасно знает, что одно неверное слово — и все треснет.
Но я-то уже услышала.
— Значит, это было, — тихо сказала я. — Мы… правда были вместе. Я, ты и Джей.
Он не ответил. И не надо было.
— Почему я этого не помню?
Тишина.
— Почему я этого не помню, Дим?
— Я не могу тебе сказать!
Прекрасно.
Я даже рассмеялась. Коротко. Совсем невесело.
— Конечно. Как же иначе. Все вокруг знают что-то важное про мою жизнь, кроме меня самой. Очень удобно. Просто восхитительно. Прямо обожаю, когда за меня решают, что мне помнить, а что нет.
— Это не я решал.
— А кто? — резко спросила я. — Джей?
И вот тут он все-таки дернулся. Чуть-чуть. Но и этого мне хватило. Внутри обожгло холодом и обидой. Больно.
— Так вот оно что… — выдохнула я, отводя подозрительно защипавшие глаза.
Он вскинул голову.
— Не начинай.
— Не начинать? Ты сейчас серьезно? — Я отступила на шаг, потому что если не отступить, то, возможно, я бы его реально ударила. И не факт, что не чем-нибудь тяжелым. — Ты проговорился, Дим. И, прости, но после этого уже поздно делать вид, что ничего не было.
— Я не делаю вид.
— Да? А что ты делаешь? Бережно замалчиваешь, дабы не ранить мою нежную психику? Хранишь страшную тайну во имя всеобщего блага? С каких это пор ты вообще так благородно себя ведешь?
Он вспыхнул.
Нет, не физически. Но вот это внутреннее, опасное напряжение пошло по нему волной. Я видела.
— Не путай мое терпение со слабостью. — очень тихо сказал он.
— А ты мое недоверие — с глупостью.
Мы стояли друг против друга в моей комнате, и это уже становилось смешно. Не в хорошем смысле. В каком-то очень нервном, очень предсказуемом. Мы слишком часто в последнее время приходили именно в эту точку: оба злые, оба правы по-своему, оба упираемся, потому что иначе придется признать что-то действительно важное.
И самое мерзкое, что я ему доверяла. Несмотря ни на что. Несмотря на Гонки, на прошлое, на кровь, на все его ошибки.
Доверяла.
И теперь это бесило меня не меньше, чем его молчание.
— Хорошо, — сказала я уже спокойнее. — Ладно. Тогда по-другому. Ты не можешь мне рассказать — или не хочешь?
Он молчал. Несколько минут — что моим меркам было просто вечностью.
Потом тихо ответил:
— И то, и другое.
Вот так. Почти даже искренне и честно.
Стало только хуже.
Я отошла к окну и оперлась ладонями о подоконник. В саду было темно. Где-то внизу горели огни, по дорожкам двигались люди. Мир жил. Замок стоял. Спящие спали. Дети, которых мы вытащили, дышали. А я стояла и понимала, что под ногами у меня опять нет нормальной опоры. Только следующая загадка, следующая недоговоренность, следующая чужая забота в стиле “мы решим за тебя, потому что так правильнее”.
Меня от этого уже тошнило.
— В реальности, — сказала я, не оборачиваясь, — в старом блоке был мужчина. Отец тоже сказал, что раньше вход в Игру был только через оборудование. Я вижу этот блок. Слышу потом от тебя, что удаленно войти невозможно. Помню письмо по электронной почте. И понимаю, что из того что я знаю ничего не сходится. А теперь ты говоришь мне, что у меня в голове еще и вырезан кусок памяти. Отлично. Что дальше? Выяснится, что я вообще не я? Что мое сознание заменили какой-то программой, которая просто думает, что я — это я?
— Не говори ерунды.
— Прекрасно! Ты меня прям утешил.
За спиной послышались шаги.
Он подошел не вплотную. Остановился на расстоянии вытянутой руки. Слишком близко, чтобы притвориться, будто его тут нет. И достаточно далеко, чтобы я могла не чувствовать себя загнанной в угол.
Умный.
Как всегда, чертовски умный.
— Ты — это ты. — сказал он.
Я невольно усмехнулась.
— О, ну спасибо. А то я уже начала сомневаться.
— Не издевайся. Я серьезно.
Я все-таки обернулась.
Он выглядел очень усталым. И еще — злым. На меня, на себя, на весь этот разговор. Но под злостью было что-то глубже, и я опять не понимала до конца, что именно вижу.
— Тогда объясни мне хоть что-нибудь, — сказала я тише. — Не все. Не детально, если не можешь сделать это. Не тайны мироздания. Хоть что-нибудь! Почему у меня ощущение, что я… уже принимала тебя в союзники? Что это не с нуля? Почему я не бросилась тебя добивать при первой возможности, хотя должна бы? Почему рядом с тобой мне иногда кажется, что я уже знаю, как ты сейчас посмотришь, что скажешь и где соврешь? Почему… — голос сорвался, но я закончила почти шепотом, — … почему ты мой друг? Ты, тот кто убил кучу Игроков и заставлял меня участвовать в бесчеловечных Гонках? Почему ты мой друг, Дим?
Он слушал молча.
А потом произнес:
— Потому что часть тебя помнит. Даже если ты — нет.
У меня внутри все замерло.
— Значит, я не сошла с ума?
— Это спорный вопрос. — совершенно серьезно сказал он. — Но уж точно не в этом случае.
Я невольно фыркнула.
Ну конечно. Даже здесь не удержался от подколки.
— И что именно я помню?
— Эмоции. Выбор. Остаточные следы прожитого. Иногда этого достаточно.
Я медленно выдохнула.
Ладно.
Хорошо.
Это все еще не ответ. Но уже не полная пустота.
— И ты уверен, что мне нельзя знать больше?
Он посмотрел на меня так, будто ответ у него был давно, а вот право его произносить — совсем нет.
— Я уверен только в одном, — сказал он. — Если память начнет возвращаться резко, тебя может очень сильно сломать.
— Уже ломало. Когда Джей вытаскивал меня из сна, из подмира. И ничего. Жива.
— Ты не понимаешь.
— Так объясни!
Он резко отвернулся.
И вот это движение, короткое, почти злое, вдруг сказало мне больше, чем слова. Потому что это не было похоже на привычное увиливание. Это было похоже на страх. Настоящий. Не за Игру, не за систему, не за какой-то там баланс. За меня.
И это внезапно разозлило еще сильнее.
Потому что я не просила меня оберегать. Потому что от такой “заботы” всегда пахло золотой клеткой. Потому что…
Потому что Джей уже когда-то сделал именно это, ведь так?
— Он стер мне память, да? — спросила я в тишину.
Дмитрий замер. Вот и все.
Ответ получен.
Не полный. Ответ молчанием. Но получен.
В груди стало пусто. Не больно даже. Просто пусто. Как когда падаешь и не сразу понимаешь, что уже разбила колени.
— Ясно, — сказала я.
— Лиз. Он тебя л…
— Нет. Все. Не надо.
Я подняла руку, останавливая его.
— Не сейчас. Правда не сейчас. Я не готова ничего слышать. Иначе я скажу что-нибудь, о чем потом пожалею. А мне и так уже есть чем заняться, кроме как пополнять список своих дурацких эмоциональных ошибок.
Он молчал.
И правильно.
Потому что в этот момент любое его слово — хорошее, плохое, честное, лживое — меня бы только добило.
Я отошла к столу и взяла с подноса оставшийся бинт.
Неловко усмехнулась.
— Держи. Свои стеклянные подвиги я обработаю сама. Не переживай, не умру.
— Я и не переживаю.
Я вскинула бровь.
— Врешь хуже, чем раньше. От меня опылился, друг? — последнее “друг” прозвучало намного более ядовито, чем я собиралась.
— А ты все так же отвратительно читаешь лица. — вяло огрызнулся Дим.
— Спасибо. Это почти комплимент.
Он взял бинт. Но не ушел сразу. Несколько секунд просто стоял в дверях.
Потом тихо сказал:
— Завтра мы туда не пойдем.
— Что будет завтра мы не будем решать на ночь глядя.
— Это было не предложение. Это факт.
— А тебя не спрашивали.
На этот раз он все-таки ушел. Не хлопая дверью. Просто вышел.
Я осталась одна.
И только когда дверь закрылась, медленно опустилась в кресло.
Ну вот.
Прекрасно.
Теперь я знала чуть больше, и одновременно — ничего.
Джей стер мне память. Чтобы защитить? Чтобы использовать? Чтобы дать выполнить какой-то план? Да какая разница, если в итоге все равно получается одно и то же: опять кто-то решил за меня.
Я откинулась на спинку кресла и закрыла глаза.
И почти сразу увидела вспышку.
Не полноценное воспоминание. Так. Осколок.
Большой стол. Свет сверху, не как в операционной, но как хорошее естественное освещение.
Джей стоит напротив и говорит что-то очень быстро, очень жестко. Дмитрий смотрит на него с такой ненавистью, будто еще секунда — и кинется. Я сама злая не меньше. У меня руки дрожат, а внутри — ощущение, что если он сейчас не объяснит все до конца, я тоже вцеплюсь ему в горло.
Потом вспышка оборвалась.
Я резко открыла глаза и уставилась в темноту.
— Вот же гадство, — тихо сказала я непонятно кому. То ли Джею. То ли Игре. То ли себе самой за то, что до сих пор так остро на него реагирую.
За окном было темно.
В реальности тоже еще ночь – я слишком хорошо выкрутила часики на большой разрыв. Могу в реале целый игровой месяц не появляться, пока там пройдет едва ли минута.
Но я сидела посреди огромного чужого замка, с разодранным плечом, стеклом в пальцах, спасенными детьми, другом-врагом по соседству и очень ясным пониманием одной простой вещи: я не успокоюсь, пока не вспомню. Или пока мне не скажут правду.
А лучше — и то, и другое.
Потому что теперь я уже точно знала: в этой истории было не только “я и Джей”. Там нас было трое.
И если уж кто-то решил вырвать этот кусок из моей памяти, значит, именно он и был одним из самых важных.
А значит — придется копать дальше.
Хоть руками.
Хоть зубами.
Хоть сквозь всю эту проклятую Игру.
Продолжение следует...
