Начало 1й части (для тех, кто не читал)
Начало 2й части
Я вернулась в Игру так резко, будто меня кто-то дернул за шиворот.
Никакого красивого перехода. Никакой романтики. Просто закрыла глаза у себя в квартире, а открыла уже здесь — в комнате с Часами, от которых у меня до сих пор слегка ехала крыша. Огромный циферблат мерно тикал, золотые и серебряные стрелки ползли каждая по своей жизни, и, наверное, на каком-то этапе я уже должна была привыкнуть к тому, что могу вот так запросто стоять между двумя мирами и решать, где времени бежать, а где — плестись. Но нет. До сих пор не привыкла. И не хочу.
Потому что как только привыкаешь к подобной дряни, она начинает казаться нормальной. А это уже первый шаг к сумасшествию. Проверено Игрой. Экспериментально. На людях.
За дверью кто-то ходил. Судя по шагам — быстро и нервно. Я даже не стала гадать.
— Дмитрий! — рявкнула я в пустоту, потому что привычка обращаться к нему как к нормальному человеку иногда давала сбой ровно тогда, когда мне было не до вежливости. — Иди сюда! Срочно!
Шаги оборвались. Через секунду дверь распахнулась.
Он вошел быстро, почти бесшумно, как всегда, но выглядел… лучше, чем до моего ухода, и хуже, чем я хотела бы. Бледность с лица сошла, глаза снова стали его — холодновато-ясными, собранными, но где-то под ними уже залегла тень. Та самая, которую обычный человек списал бы на усталость, а я после Мнемозины видела как слишком свежий след удара.
И не надо мне потом говорить, что я ничего не замечаю.
— Ты задержалась, — сказал он вместо приветствия.
— И тебе добрый вечер. Или ночь. Или что тут у вас теперь по времени считается приличным.
— Не смешно.
— Я и не шучу.
Я шагнула к нему ближе. Сразу, без раскачки.
— В реальности нашли старый Игровой блок. Активный. Такой старый, что наверное один из первых. Внутри человек. Мужчина. Официально мертв уже одиннадцать лет.
Лицо у него не изменилось.
Вообще.
Вот только плечи стали чуть жестче. Самую малость. Но я заметила.
— И? — спросил он.
— И он говорил. Немного. Но этого хватило.
Я выдержала паузу, глядя ему прямо в глаза.
— Он что-то сказал про архив. И что фильтры сняты.
Вот тут его проняло.
Не снаружи. Не как-то преувеличенно театрально. Дмитрий вообще был не по этим чисто человеческим глупостям. Просто что-то внутри него на миг рухнуло, а потом мгновенно встало обратно, как дверца, которую резко захлопнули, пока никто не успел заглянуть внутрь и увидеть эмоции. Все еще странно, что это видела я.
— Повтори? — тихо сказал он.
— Архив, — повторила я так же тихо. — И фильтры. Он сказал, что их сняли. И еще — чтобы не дали открыть нулевой архив.
Он отвернулся.
Подошел к Часам.
Провел пальцами по темной раме циферблата, будто не знал, куда девать руки.
Вот это уже было плохо.
Потому что Дмитрий, который не знает, куда девать руки, — почти такое же редкое и противоестественное явление, как Джей, который честно отвечает на прямой вопрос с первого раза.
— Что? — спросила я. — Только не говори опять “ничего”.
Он обернулся не сразу.
— Это значит, что я был прав.
— По какому именно поводу? У тебя их, знаешь ли, много.
— По поводу вмешательства извне, — отрезал он. — Если в реальности нашли старый Игровой блок, если оттуда всплыло слово “архив”, если даже он знает про фильтры, значит, это не локальный сбой. Не остаточное дрожание после Обнуления. Кто-то действительно роется в архитектуре Игры. Вопрос только, насколько давно роется.
— Супер, — выдохнула я. — Просто великолепно. То есть у нас тут не только спящие дети, Мнемозина, отсутствие Джея и моя прекрасная семейная жизнь, но еще и кто-то неизвестный лезет в Игру снаружи?
— Да.
— Обожаю, когда ты такой бодрый.
— А я обожаю, когда ты не кричишь.
— Ну извини, я не железный шкаф, чтобы хранить спокойствие в производственных объемах.
— Не знаю насчет шкафа, но похоже твой личный блок довольно удобный, раз ты шастаешь сюда так запросто.
Я замерла, внимательно глядя на Дмитрия. И вдруг осознала, что я никогда не рассказывала ему, как именно захожу в Игру.
– У меня нет личного блока. – тихо произнесла я, не отрывая от него взгляда. – Дим, я захожу в Игру без каких-либо технологий. Просто закрываю глаза и проваливаюсь.
– Что? – я бы радовалась тому, что мне удалось ввести его в состояние удивленного ступора, но что-то ситуация вообще как-то не располагала. – Но… как?
– Изначально я просто получила письмо по электронной почте и нажала на ссылку в нем. Не было проводов, датчиков, каких либо еще технических моментов. Я просто провалилась. И вышла так же. А теперь, с доступом от Джея, вообще просто хожу туда-сюда практически по легкому желанию.
Парень прикрыл глаза, делая медленный вдох.
– Что не так? – не выдержала я долгой паузы.
– Все не так! – выплюнул Дмитрий, о чем-то хмуро задумавшись. – Игра так не работает. Всегда был специальный блок, обязательно – датчики, система безопасности, системы жизнеобеспечения. Все предусмотрено. И уж точно никакого удаленного доступа. Это… неправильно!
– Ладно, разберемся в процессе. Со мной всегда что-то неправильно.
Он почти усмехнулся. Почти. Но усталость все равно никуда не делась. Как и размышления, от которых уже пухла голова.
Я вновь перевела часы, разрывая время как можно дальше и подошла к столу, где лежала карта. Та самая, живая, нервно мерцающая штука, к которой я уже успела возненавидеть и привязаться одновременно. Три точки. Одна — погашенная. Костя. Еще одна — едва теплилась. Третья пульсировала слабо и неровно, как больной нерв.
Я похолодела.
— Сколько времени прошло?
— Достаточно, чтобы вторая точка начала проваливаться, — ответил он.
— Ты говорил, что не полезешь без меня.
— Я и не полез, — сухо произнес он. — Хотя очень хотел.
Я резко подняла голову.
Он стоял напротив и смотрел на карту так, будто вбивал себя в нее взглядом.
— Что с ней? — спросила я.
— Это девочка, — ответил он после паузы. — Лет восемь-девять предположительно, если ориентироваться по отпечатку. Мир уже начал схлопываться. Игра вытягивает ее в сон слишком быстро.
— А третья?
— Еще держится. Но если мы сейчас снова ошибемся…
Он не договорил.
И не надо было.
Я и так поняла.
Один мальчик вытащен. Одна девочка почти провалилась. Еще кто-то ждет своей очереди на собственный личный ад. Все, как я люблю. Стабильность, мать ее.
— Пойдем, — сказала я.
— Ты не отдохнула.
— А ты, конечно, цветешь и пахнешь.
— Я серьезно.
— И я серьезно. — Я посмотрела на него в упор. — Если ты сейчас начнешь читать мне нотации про усталость, я, возможно, даже соглашусь с тобой. А потом все равно пойду. Так что давай сэкономим нам обоим время и силы.
Он молчал.
Ох, как же я ненавижу, когда он молчит именно вот так – не от упрямства, а скорее… от страха перед неизвестным. Потому что с упрямством я еще умею бодаться. А вот с его редкими проблесками честности перед самим собой — уже сложнее.
— Лиз, — произнес он наконец тихо. — Если она уже почти спит, то она проходит через мир памяти. На этот раз Мнемозина будет бить сильнее.
— Значит, придется бить в ответ. – вообще-то я тоже очень боюсь, но ему об этом ни за что не скажу.
— Это не шутка.
— Да я уже заметила. У нас тут вообще, знаешь, давно как-то все без шуток. И все равно я периодически умудряюсь острить, потому что иначе просто сдохну от напряжения.
Он потер переносицу.
Я вдруг поймала себя на мысли, что жест этот слишком человеческий для живой программы. И тут же мысленно обозвала себя дурой. Ну правда. Сколько можно делить всех на “людей” и “не совсем”? После всего, что я уже видела, это выглядело особенно тупо.
— Хорошо, — сказал он. — Но правила меняются.
— Какие?
— Если тебя начнет ломать слишком сильно — я тащу тебя назад, даже если ты будешь орать и вырываться.
— А если ломать начнет тебя?
Он посмотрел на меня. И вот в этой короткой паузе я ясно поняла: попала в точку.
— Тогда, — произнес он сухо, — ты вытаскиваешь девочку.
— А тебя?
— Меня не надо.
— Пошел ты. — тихо сказала я. — Вот честно. Просто пошел ты в баню со своей вечной привычкой врать в самые неподходящие моменты.
Он не обиделся. Даже не попытался. Только отвернулся к карте.
— Мир памяти — место, через которое проходят все, прежде чем уснуть. Он имеет много секторов, и, насколько я знаю, как-то связан с самим основанием Игры, с ее исходным кодом. На этот раз нас ждет другой сектор Мнемозины. — сказал он. — Теперь не школьный блок. Зеркальный.
Я поморщилась.
— Какое противное название.
— И содержание, думаю, не лучше.
— Отлично. Зеркала я и в обычной жизни не особо люблю. Особенно если в них начинает отражаться не то, что надо.
— Поверь, в Мнемозине там отражается именно то, что надо. В этом и проблема.
Я закатила глаза.
— Все, идем уже, пока ты не начал разговаривать загадками в духе “реальность есть лишь треснувшая оболочка памяти”.
— Никогда такого не говорил.
— Но мог бы. Тебе бы пошло.
На этот раз он все-таки усмехнулся. Совсем чуть-чуть. И этой крошечной кривой усмешки оказалось достаточно, чтобы мне стало легче. Совсем немного. Но сейчас и это было роскошью.
* * *
Переход в Мнемозину на этот раз открылся тяжелее.
Не как тогда — резко, грязно, с тем ощущением, будто ткань мира рвут руками. Нет. Сейчас он был похож на зеркало, в которое долго-долго смотрели, потом ударили изнутри, а оно не разбилось, только пошло сеткой мелких трещин. Свет по этим трещинам полз нервный, мутноватый. И когда я шагнула внутрь, мне на секунду показалось, что я проваливаюсь в воду, перемешанную со стеклом.
Очень приятно. Незабываемые ощущения, спасибо. Но, похоже переходы как-то зависят от цели назначения.
Первое, что я услышала, — музыку.
Тихую.
Фальшивую.
Такую, какую включают на детских каруселях, когда хотят сделать “весело”, а получается тревожно. Настолько, что пробирает даже взрослых. Особенно взрослых.
Я открыла глаза и выругалась.
Парк аттракционов.
Вот уж спасибо, Игра. Я и в нормальной жизни к этим вашим детским радостям отношусь настороженно – слишком много ужастиков в свое время насмотрелась, – а уж в Мнемозине и подавно.
Над головой висело темно-сиреневое небо без единой звезды. Вокруг тянулись аллеи с пустыми палатками, бумажными флажками, гирляндами лампочек и застывшими каруселями. Колесо обозрения вдалеке не двигалось, но у меня почему-то было полное ощущение, что если отвернуться, оно начнет поворачиваться само. Медленно так. С противным железным скрипом.
Слева стоял зеркальный лабиринт.
Ну конечно. Где же еще, учитывая название сектора. Странно, что не “Парк аттракционов” обозвали.
— Какая прелесть, — пробормотала я. — У кого-то было трудное детство. У меня большие вопросы к Джею и его фантазии.
— Не болтай, — тихо сказал Дмитрий.
Он стоял чуть впереди меня и был слишком напряжен. Не собран, как обычно. Именно напряжен. Как струна. Даже затылок у него выглядел настороженным, если такое вообще возможно. А еще мне очень не понравилось, что он почти не двигается.
— Дим.
— Что?
— Не делай вид, будто все в порядке. Это бесит.
— Ты удивишься, но мне тоже некомфортно.
Я шагнула ближе.
— Не удивлюсь. Ты идти можешь?
Он повернулся.
И я вдруг поняла, что у него расширены зрачки. Слишком. Как у человека, который уже увидел что-то, чего другие пока не видят.
— Могу, — сказал он.
— А если честно?
— Могу. — повторил он. И добавил почти сквозь зубы: — Не начинай.
Я хотела бы продолжить. Очень. Но справа вдруг резко вспыхнули огни на детской цепочной карусели. Те самые, на которых сиденья на длинных цепях взлетают в воздух, когда механизм разгоняется. Только здесь все было хуже: ни одного ребенка, ни одного человека, а карусель закрутилась сама. Медленно. Потом быстрее. Еще быстрее. Под музыку.
И в одном из сидений я увидела куклу. Обычную тряпичную лису. С рыжим хвостом. Маленькую. Потрепанную.
— Там, — одновременно сказали мы с Дмитрием.
И побежали.
Парк вокруг сразу среагировал.
Лампочки вспыхнули ярче. Музыка стала громче. Где-то впереди засмеялся ребенок. Потом еще один. Потом сразу несколько. Но смех был какой-то не настоящий. Как в старой записи, которую включили не в том месте и не в то время.
Мы добежали до карусели почти одновременно. Она крутилась уже так быстро, что цепи свистели в воздухе.
— Лису забрать? — крикнула я.
— Нет! — рявкнул Дмитрий. — Сначала девочку!
— А где она?!
Будто в ответ на мой вопрос зеркальный лабиринт впереди дрогнул, поплыл и словно вывернулся сам из себя, внутренностями наружу. По стеклянным стенам пробежала рябь. И в одном из отражений — не моем, не Дмитрия, а каком-то левом, чужом — мелькнуло детское лицо. Бледное. Испуганное.
— Там!
Я рванула к лабиринту.
И чуть не врезалась в стекло, которое секунду назад было проходом, а теперь стало стеной.
— Да чтоб вас!
— Не верь первому пути, — бросил Дмитрий. — Здесь вход меняется, стоит лишь моргнуть.
— Прекрасно. Кто вообще придумал давать мне такие квесты, а?
— Обычно ты сама в них лезешь.
— Не время спорить!
Но мы все равно спорили. Конечно. Потому что, видимо, это уже стало для нас естественной формой общения.
Я заставила себя остановиться и посмотреть.
Не на стены.
На отражения.
И почти сразу почувствовала то странное дрожание, которое иногда возникает в Игре за секунду до узнавания. В одном зеркале я видела себя — обычную, городскую, с растрепанной косой и тетрадями. В другом — себя из Игры, с радужными волосами и взглядом человека, которому уже очень многое пришлось пережить. В третьем…
Я замерла.
В третьем зеркале стояли мы втроем.
Я.
Дмитрий.
И Джей.
Нет, не как сейчас. И не как в моих кусочных воспоминаниях. По-другому. Мы были ближе друг к другу. Ненормально близко для той истории, которую я помнила. Дмитрий что-то говорил резко и зло, я тоже, а Джей стоял между нами, бледный, напряженный, с той самой своей жесткой, почти страшной сосредоточенностью, когда уже не до шуток совсем.
Отражение дернулось.
И пропало.
Меня словно ударили под дых. В который раз. Так никакой психики не напасешься на потрясения!
— Лиз!
Я обернулась на голос Дмитрия — реальный, не из зеркала.
Он стоял у другого прохода и смотрел не на меня, а куда-то выше. Я проследила взгляд… и похолодела.
Над нами, прямо по крыше лабиринта, медленно шла маленькая девочка.
Худенькая.
В светлом платье.
Босиком.
С той самой рыжей лисой в руках.
Шла так спокойно, будто под ногами у нее не стекло, отражения и черт знает что, а обычная тропинка во дворе.
— Эй! — крикнула я. — Стой!
Она не остановилась.
Даже не посмотрела.
Только музыка вдруг стала громче.
И где-то совсем близко зазвучал женский голос:
— Варенька, иди ко мне…
Меня перекосило.
Вот просто сразу.
Потому что я уже слишком хорошо знала эту интонацию. Мамы так не говорят. Так говорят ловушки Игры, которые очень стараются притвориться мамой. Ну конечно, чем еще завлечь ребенка? Игрушкой? Уже. А дальше – только родным и близким человеком, призрачной иллюзией безопасности.
— Нет, — выдохнула я и рванула вперед.
На этот раз проход открылся. Я влетела в лабиринт и тут же едва не потеряла ориентацию. Зеркальные стены множили все: меня, огни, флажки, темное небо, волосы, тени. Отражений было так много, что глаза отказывались складывать их в нормальную картинку из получившегося калейдоскопа.
— Не смотри по сторонам! — донеслось откуда-то сбоку.
Легко сказать.
Очень.
Я бежала, лавируя между внезапно возникающими стенами, и краем глаза все равно ловила чужие образы. Карусель. Больничный коридор. Моя квартира. Пустой белый зал. Руки Джея. Лицо Дмитрия — не теперешнее, а какое-то другое, младше, потеряннее. И снова девочка на крыше лабиринта.
— Варя! — крикнула я, уже почти наугад.
Она вздрогнула. Остановилась. И впервые посмотрела вниз.
Совсем маленькая.
С огромными глазами.
Испуганная настолько, что у меня внутри все перевернулось.
— Тетя… — донеслось тихо, едва слышно.
Вот только не надо мне вот этого “тетя”. Я от этого морально старею лет на двадцать за раз!
— Я не тетя, — пробормотала я, уворачиваясь от очередного зеркала, которое вдруг попыталось развернуться в стену прямо на моем пути. — Иди ко мне, слышишь? Только не туда!
А она снова повернулась.
К голосу.
Женскому. Ласковому. Лживому.
— Варенька, мама здесь…
И вот в этот момент что-то произошло с Дмитрием.
Я не сразу поняла что. Просто почувствовала — как чувствуют, когда рядом внезапно перестает работать что-то очень важное. Опора. Свет. Дыхание. И только потом услышала резкий звон, будто стекло треснуло не в лабиринте, а внутри головы. Неприятное ощущение…
— Дим?!
Ответа не было.
Я обернулась.
И увидела его за двумя стеклянными стенами.
Он стоял неподвижно, уставившись в одно из зеркал так, будто больше ничего вокруг не существовало. Лицо побелело. Губы шевелились едва заметно, но слов я не слышала.
Только потом, когда музыка на миг провалилась, до меня долетело:
— …не уходи…
Сердце у меня дернулось так, что стало больно. Потому что говорил он это не мне. И не девочке.
В зеркале, на которое он смотрел, наверняка был Джей.
Черт. Черт. Черт.
— Дим! — рявкнула я.
Он не шелохнулся.
А Варя наверху уже сделала шаг.
Туда.
К ложному голосу.
Вот же ж. Ну почему все и сразу? Почему нельзя как у нормальных людей: одна проблема, один героический рывок, одна победа? Нет, у меня всегда полный комплект, набор “собери все сама и не сдохни”!
— Ладно! — зло выдохнула я. — Отлично! Значит, опять вляпываемся. Крепко и со вкусом!
Я взлетела.
Не красиво. Не изящно. Просто резко рванула вверх сквозь отражения, пробивая собой зеркала, лишь слегка прикрыв глаза руками, чтобы не порезало слишком уж сильно. Игровая привычка отозвалась сразу, тело само нашло нужное движение. На секунду стало легче — вот оно, родное. Скорость. Высота. Не думать, а делать.
Я вылетела на крышу лабиринта прямо перед девочкой в ворохе взметнувшегося стекла. Тут же почувствовала как огнем жгут все мелкие и не очень порезы. Игра игрой, а боль вполне настоящая.
Она вскрикнула и попятилась.
— Тихо! — быстро сказала я, приседая, чтобы не казаться ей такой высокой и смотреть в глаза. — Тихо, маленькая. Я не страшная. Ну, не очень. Смотри на меня.
Глаза у нее были зареванные. И такие сонные, что мне стало по-настоящему страшно.
— Мама зовет… — прошептала она.
— Это не мама.
— Но голос…
— Я знаю. — Господи, я слишком хорошо это знаю. — Слышишь? Это не она. Мама не стала бы звать тебя туда, где так страшно.
Варя дрогнула.
Под ногами треснуло стекло.
Я быстро глянула вниз и увидела, как по одному из зеркал пошли черные трещины — оттуда, где стоял Дмитрий. Значит, жив пока. Уже неплохо.
— Лиса… — Варя подняла игрушку, как доказательство. — Она сказала, мама ждет…
Вот тут я поняла.
Лиса. Это не просто приманка. Это крючок, который тащит прямиком в ловушку!
Я медленно протянула руку.
— Дай мне ее.
— Нет.
— Почему?
— Тогда я забуду.
У меня по спине холодком пошло. Ах ты ж тварь, Мнемозина. Какая умная. Как красиво придумала.
— Не забудешь, — тихо сказала я. — Обещаю.
— Все обещают, — шепнула девочка. – И все врут.
И вот тут меня пробило жалостью такой силы, что на секунду захотелось просто схватить ее в охапку и разнести весь этот чертов парк к чертям собачьим. Вместе с каруселями, стеклами и голосами.
Но вместо этого я очень медленно, осторожно села прямо на стеклянную крышу.
— Слушай, — сказала я. — Давай договоримся. Ты сейчас берешь меня за руку. Крепко. Очень. Как будто хочешь оторвать пальцы. И мы идем туда, где есть люди. Настоящие. Хорошо?
Она смотрела на меня долго.
Слишком долго для восьмилетки. Слишком взрослым взглядом. Я это уже ненавижу в детях — когда в них слишком рано просыпается вот эта осторожная, недоверчивая взрослость.
Наконец Варя шагнула ко мне.
Я уже почти выдохнула.
И в этот момент женский голос прямо над самым ухом произнес:
— А ты уверена, что выведешь ее? Ты же опять всех теряешь, Лиз.
Меня как ледяной водой окатило.
Нет.
Нет-нет-нет.
Не сейчас!
Голос был мой собственный… Вот же дрянь!
Я резко обернулась и увидела себя — в одном из стеклянных щитов, стоявших прямо рядом. Не отражение даже. Почти реальную меня. С бледным лицом, темными кругами под глазами и тем самым взглядом, который бывает у меня в худшие моменты, когда я уже почти верю, что все испорчу.
— Закрой рот! — прошипела я сквозь зубы.
Варя испугалась. Отшатнулась. И едва не сорвалась назад. Я же рванула вперед, схватила ее за руку, в последний момент удержав.
— Держу! — крикнула я. — Все! Я держу тебя!
Снизу что-то взорвалось.
Стекло полетело в стороны.
Мнемозина завыла фальшивой парковой музыкой так, что у меня уши заложило. И из центра лабиринта вверх ударил свет — белый, резкий, как хирургическая лампа в кабинете у стоматолога.
А потом рядом со мной оказался Дмитрий.
Не знаю, как он выдрался из своей ловушки. Не знаю, что там видел и что сломал. Но он был здесь — бледный, злой, с кровью на раненной ладони и каким-то совершенно нечеловеческим взглядом. И прежде чем я успела что-то сказать, он просто вырвал из рук Вари ее лису.
Девочка закричала.
Парк тоже.
Игрушка в его ладони вспыхнула изнутри черным светом и рассыпалась клочьями — какими-то обрывками детских рисунков, голосов, цветов, старых открыток. Все то, чем, видимо, Мнемозина удерживала девочку в этом месте.
— Назад! — рявкнул он мне.
— Не ори!
— Я не на тебя!
— Да? А очень похоже!
Но мы уже двигались, несмотря на ругань.
Я прижала Варю к себе, взлетела рывком, почти не чувствуя, как дрожат руки, а Дмитрий ломал нам выход — не силой, нет. Как-то иначе. Будто не бил по стеклу, а заставлял мир признать, что проход существует. Зеркала вокруг трещали, отражения гасли, голос “мамы” сорвался на визг.
И среди этого визга я вдруг снова услышала одно-единственное слово.
— Дим…
Он вздрогнул.
Только на долю секунды.
Но я заметила.
Черт.
— Не смей! — заорала я уже не ему, а самому лабиринту. — Не смей трогать его!
Что именно после этого произошло, я до конца не поняла. Возможно, сказалась злость. Возможно — вера. Возможно — я просто окончательно озверела от этой штуки. Но зеркала перед нами вдруг не просто треснули. Они осыпались разом, будто кто-то выключил. Уничтожил само право на существование. И я не была уверена, что это моих эмоций дело…
Проход открылся резко и грубо, как рваная рана.
Мы вывалились обратно в тронный зал втроем.
На этот раз я упала не так красиво, как хотелось бы. То есть совсем не красиво. Варю я, конечно, удержала, а вот сама впечаталась плечом в пол и на секунду решила, что, возможно, жить стоя было бы все-таки приятнее. А то что-то уже второй раз приземляюсь почти калечась.
— Ух… — выдохнула я.
Девочка в моих руках была живая.
Теплая. Но слишком вялая, сонная. Она не плакала. Не звала маму. Вообще ничего не делала, только смотрела в пустоту и дышала часто-часто, как после долгого бега.
Ой-ой-ой… Очень плохо.
— Мира! — крикнула я.
Она уже бежала к нам.
Лана — следом.
Дальше все смешалось. Варю осторожно забрали у меня. Я не сразу отпустила, потому что пальцы почему-то не хотели разжиматься. Потом все-таки разжала, почти усилием воли заставив тело двигаться.
И только тогда увидела Дмитрия.
Он стоял у самого края зала, слишком прямо, будто держал себя не своими программными костями, а одной лишь силой воли. Лицо белое. Правая ладонь в крови — видимо, та самая, которой он ударил по зеркалу. Или не по зеркалу. Или по себе. Я уже ничему бы не удивилась.
Он заметил мой взгляд и тут же отвернулся. Я словно чуяла, что им двигало в этот момент — слабость нельзя показывать. Особенно мне. Особенно сейчас. А то вдруг начну его жалеть. Ужас-то какой.
Я медленно поднялась на ноги и подошла к нему.
— Жив? — спросила тихо.
— И не надейся.
— Не кокетничай, тебе не идет.
Он коротко выдохнул, больше похожее на смешок, чем на что-то осознанное.
— Девочка?
— Вытащили, но ей плохо.
— Я знаю. После такого хорошо никому не будет.
Я помолчала. Потом сказала:
— Я слышала.
Он не спросил что. Слишком умный и слишком уставший, мой старый жестокий враг, мой новый союзник. Долго ли нам осталось до дружбы?
— Не сейчас. — сказал он через пару секунд. — Не спрашивай сейчас. Пожалуйста.
Я посмотрела на его профиль, на белые пальцы, на упрямо поднятый подбородок, и очень отчетливо поняла: если надавлю, он либо соврет, либо сорвется. А мне сейчас не нужно ни то, ни другое. И это его “пожалуйста”...
Поэтому я только кивнула.
— Ладно. Не сейчас.
Он медленно повернул голову ко мне. И вот в этом взгляде было столько неожиданного облегчения, что мне даже стало не по себе.
— Спасибо, — тихо сказал он.
Я моргнула.
Нет, ну день чудес, не иначе. Дмитрий просит, Дмитрий благодарит. Следом, наверное, небеса разверзнутся и посыплются на нас розовые единороги.
— Только не привыкай, — буркнула я. — Я добрая исключительно по большим праздникам.
— Учту. И обведу сегодняшний день в календаре как большой праздник.
Мы оба замолчали.
Варя где-то позади тихо застонала во сне. Или уже не во сне — я не знала. Костя, кажется, тоже был где-то рядом. Люди двигались, говорили, помогали. Мир, даже внутри Игры, в Эйре, жил дальше.
А во мне поселилось странное ощущение. Это не было победой. Но и не было полным поражением.
Чего-то промежуточное, как будто мы вырвали у этой дряни одного ребенка, но вместе с ним она впилась-въелась нам под кожу еще глубже, почти до самого сердца.
И хуже всего было то, что третья точка на карте все еще пульсировала.
Значит, впереди нас ждал еще один заход, еще один ребенок, еще один слой чужой и своей памяти. Хватит ли нас на него? Ждать ведь долго нельзя, но и сил у нас с Дмитрием осталось совсем кроха.
Я устало провела ладонью по лицу.
— Слушай, — сказала я, не глядя на Дмитрия. — Ты ведь понимаешь, что с таким графиком я начну брать за спасение детей моральную надбавку?
— У тебя и так неадекватные расценки, — отозвался он.
— Неправда. Я вообще работаю в долг.
— Вот именно. Хотя скорее отрабатываешь долг.
И почему-то от этой совершенно идиотской перепалки мне стало чуть легче. Совсем чуть-чуть.
Но на сегодня и это было уже неплохо.
Потому что мы оба были не в порядке.
И оба это знали.
И, кажется, впервые не делали вид друг перед другом, что все нормально.
Продолжение следует...
