Вечер выдался тихим и долгим. Хозяева давно спали, и даже Тимофей, свернувшись в своём кресле, лишь изредка подрагивал усами, гоняясь во сне за солнечными зайчиками. В углу кухни, где тень была особенно густой и уютной, сидели два домовых.
– Помнишь, Пафнутий, – проскрипел Дормидонт, поправляя воображаемую шапку, – как у нас тут переполох был? Когда Бубулик появился?
Пафнутий, чиня невидимую дыру в энергетическом поле у печки, усмехнулся. Память у домовых – штука цепкая. Они помнят каждую новую трещинку в штукатурке и каждое новое существо, переступившее порог.
– Как не помнить, – ответил он, и в его голосе зазвучали нотки старой, уже смягчённой временем досады. – Весь уклад, весь порядок… вверх дном. И ведь не злой. Не шкодливый. А натворил дел одним своим появлением…
Это случилось в слякотный ноябрьский вечер. Павел Степанович вернулся домой не один. Из-за полы его старого драпового пальца выглядывала мохнатая, вся в грязных комьях шерсти, морда с двумя огромными, полными вселенской тоски глазами. Пёс был невелик, похож на помесь таксы с диванной подушкой, и дрожал мелкой дрожью.
– Подобрал, – коротко бросил Павел Степанович, снимая калоши. – Возле гаража сидел, мокрый весь. Молчит и смотрит.
Анна Петровна ахнула, и через полчаса в доме уже пахло мокрой шерстью, детским мылом и гречневой кашей с мясом. Псу дали кличку Бублик – за круглые, печальные глаза и общую скруглённость форм.
Но главное случилось потом. Обогревшись, обсохнув и вдохнув в себя полтарелки каши, Бублик совершил разведку. Его бархатный нос обнюхал каждый угол, каждую плинтусину. И вот он нашёл его. Святая святых. Диван у печки. Тот самый, на котором десятилетиями грел бока и наблюдал за миром Тимофей, кот, чьи предки, как он считал, получили эту землю в пользование от самой императрицы Екатерины.
Бублик не стал просить. Не стал робко поглядывать. Он вздохнул – глубоко, так, что его бока взметнулись, – и с видом мученика, нашедшего, наконец, покой, взгромоздился на диван. Устроился. Не просто лёг, а *вписался*, заняв ровно ту самую, самую тёплую и мягкую вмятину, что веками хранила форму кота.
Тимофей, наблюдавший за этим актом захвата с вершины книжного шкафа, остолбенел. Его шерсть встала дыбом, хвост превратился в ёршик для посуды. Он спустился, подошёл к дивану и замер, глядя на захватчика своим лучшим, ледяным, испепеляющим взглядом. Бублик в ответ лишь приоткрыл одно веко, взглянул на кота глазами, полными меланхолии и всепрощения, и… сладко зевнул.
Так началась Холодная война.
Тимофей объявил тактику демонстративного пренебрежения и сакрального права. Каждый день, ровно в полдень, он прыгал на диван – прямо рядом со спящим Бубликом – и начинал тщательный, многочасовой туалет. Он вылизывал каждую лапу, вычёсывал каждую шерстинку, растягивался и мурлыкал с таким видом, будто пса вообще не существует. Посыл был ясен: «Это – моё. Ты – пыль. Невидимая, непахнущая пыль».
Бублик отвечал тактикой пассивного сопротивления и грустных глаз. Он не рычал, не лаял. Он просто смотрел. Когда Тимофей усаживался на *его* (по мнению Бублика) месте, пёс ложился на пол у дивана, клал голову на лапы и устремлял на кота такой взгляд, полный немого укора и сердечной боли, что даже воздух в комнате тяжелел. Он вздыхал. Вздыхал так глубоко и проникновенно, что, казалось, вот-вот испустит дух прямо от несправедливости. Анна Петровна не выдерживала: «Тимоша, ну что ты к бедному псу пристал! Он же только обживается!» И кот, побеждённый не силой, а этой вселенской печалью, фыркал и удалялся, проиграв битву, но не войну.
Пафнутий, наблюдая за этим спектаклем, хватался за голову (невидимо). Домовой-прагматик, он понимал: так нельзя. Нужен порядок. Нужен регламент. Он выступил в роли дипломата ООН и предложил мирный план: разделение времени.
– Слушайте оба, – проскрипел он однажды ночью, собрав «совет безопасности» на кухне. – Диван – общий ресурс. Утром, с шести до одиннадцати, когда печка только растоплена и солнце бьёт в окно – он Бублика. Вечером, с пяти до десяти, когда сумерки сгущаются и нужен уют – он Тимофея. Остальное время – нейтрально.
Оба выслушали. И оба сочли это унизительным компромиссом. График? На их диване? Это было оскорблением самой сути их противостояния.
Тимофей начал саботировать график с кошачьим коварством. Он являлся на диван в 10:59, за минуту до окончания «собачьего времени», и начинал пристально смотреть на Бублика, мысленно отсчитывая секунды. Как только в его голове пробивало одиннадцать, он беззвучно впрыгивал на заветное место, даже если пёс ещё не собирался уходить.
Бублик, в свою очередь, использовал тактику «случайного» забытья. Он «засыпал» так крепко в утренние часы, что никакие мысленные толчки Пафнутия не могли его поднять. Он лежал, притворяясь мёртвым, всем своим видом говоря: «О, я бы с радостью уступил, но силы небесные сковали мой дух сном. Что поделать?»
– И чем же всё кончилось? – спросил Дормидонт, улыбаясь в седые усы. – Неужто так до сих пор и воюют?
Пафнутий махнул невидимой рукой.
– Кончилось само собой. Не миром. Не любовью. Привычкой. Они просто устали воевать. Тимофей понял, что вздохи Бублика – не оружие, а просто его способ существования. А Бублик осознал, что кот – это не враг, а часть ландшафта, вроде скрипящей половицы. Теперь они иногда даже спят на одном диване. В разных углах. Молча. Потому что тёплое место – оно одно. А делить его по графику… – Пафнутий усмехнулся, – оказалось сложнее, чем просто молча его терпеть. Вот так у нас и появился философ на диване. Со своей печалью, своими вздохами и своим правом на солнечное пятно.