Лето выдалось жаркое, сухое. Зелень стояла такая густая, что дома в деревне почти не было видно — только крыши выглядывали из листвы яблонь и кленов. Озеро у дальнего леса блестело зеркалом, а речка за огородами лениво несла свои воды, нагретые до парного молока.
Деревня Лихова — большая, разбросанная по холмам — жила своей привычной жизнью. Петухи перекликались с рассветом, коровы мычали к вечерней дойке, бабки, сидя на лавочке, перебирали косточки приезжим. Начало нового века встретили настороженно, но перемены пока обходили стороной эти края.
Наталья шла от станции пешком почти семь верст. Чемодан тянул руку, босоножки натерли ноги, но она не останавливалась. Ей тридцать два года, а казалось — все семьдесят. Жизнь с Сергеем вымотала до нитки: синяки прятала под длинными рукавами даже в жару, ходила на цыпочках, разговаривала шепотом. Он пил, бил, а наутро ползал на коленях, дарил цветы, клялся, что больше никогда. Цветы она выкидывала, потому что знала — до следующей пятницы.
Сбежала тихо, как мышь. Собрала документы, немного денег — все, что удалось спрятать за три года, — и на вокзал. Поезд шел на Урал. Билет взяла до города Боровска, а оттуда — в Гуляй-Поле, к тетке Клавдии, материной сестре. Матери она боялась сказать, та жила с отцом под Самарой, строгие, осудят. Тетка Клавдия — другое дело, одинокая, с сердцем добрым.
В дом тетки постучала глубокой ночью. Луна висела как начищенный пятак, собаки заливались по всей улице. Клавдия открыла, посветила в лицо фонариком , вздохнула тяжело и молча обняла. Ни о чем не спрашивала. Усадила за стол, налила чаю с мятой, достала варенье из крыжовника.
— Живи, сколько надо, — только и сказала.
А на другой день Наталья узнала про Ивана Смирнова.
Про него вся деревня говорила. Смирнов — тот самый, из города, которого на вольное поселение отправили за кражи. Мужики сначала косились, бабки крестились, когда проходил мимо. Но Иван оказался не таким, как думали.
Он появился на ферме в мае. Бригадир Петрович — мужик бывалый, злой как собака — ему сказал: «Будешь коров чистить». Иван не спорил, взял вилы, засучил рукава. А через неделю Петрович его уже к технике подпустил — трактор старый никак не заводился, а Иван колупнулся, и поехало. Оказалось, парень руки золотые имеет: и плотник, и слесарь, и электрик с божьей искрой. У тещи в городе дом ремонтировал — знал, что к чему.
Молодежь к нему потянулась. Иван был веселый, язык подвешен, гитару брал — песни пел душевные. По выходным шли на озеро — он плавал лучше всех, нырял с обрыва, девчонки визжали. И никого не обидел, не обворовал. Зарплату получал — тратил на угощение, на подарки детворе. Старожилы сначала не верили, а потом привыкли. Свой стал. «Ваня» — звали его, без отчества. Даже баба Рая, самая строгая на улице, коричневые яйца ему подкладывала к Пасхе.
Иван к новой жизни приспособился. Домой в город не рвался — там мать старенькая, отец умер, дружки бывшие и, тогда уж точно может потянуть, по старой памяти. Он боялся сорваться, честно боялся. Утром уходил на ферму, вечером — к реке, с ребятами. Так и жил, посмеивался своей судьбе. Гуляка, одним словом.
Только гуляка без семьи — что дерево без корня.
Познакомились они на речке. Наталья пошла полоскать белье — тетка Клавдия стирать не успевала, с утра и до ночи в саду пропадала. Вышла к воде, поставила таз на камень, глядит — а в воде мужик. Плывет брассом, серьезно так, нос кверху. Вынырнул, стряхнул воду с волос — и уставился на нее. Глаза светлые, насмешливые, на лице родинка на скуле.
— Ты чья, красавица?
Наталья смутилась — у нее с мужчинами разговор не клеился после всего. Опустила глаза, сказала тихо: «Клавдии племянница». А он вылез из воды — высокий, плечистый, — мокрые портки липнут, но не жеманничает. Подошел, глянул серьезно вдруг.
— А глаза у тебя грустные. Не надо так.
И пошел, свистнул собаке своей, дворняге по кличке Шарик.
С того дня и началось. Иван стал появляться у теткиного дома то с рыбой — сам наловил, то с брусникой — в лесу собрал, то с досками — новый забор смастерить предложил. Клава шушукалась с Натальей: «Хороший мужик, хотя и с прошлым. Ты гляди, может, твоя судьба?» Наталья отмахивалась, но сама замечала, как сердце екает, когда под вечер калитка скрипит.
А Иван ухаживал красиво, по-старинному. Цветы рвал в поле, не покупные. Однажды принес платок веселый — красный с цветами, бабка его связала, он выменял на банку тушенки. Говорил: «Ты в нем красивая, Наташ, не прячь синяки прошлые, все прошло. Теперь я рядом». Она смеялась впервые за долгое время, по-настоящему, с морщинками у глаз.
Дело шло к осени. Яблони гнулись от плодов, пахло антоновкой, а по утрам уже стелились туманы над лугом. Июль пролетел как один день. Август тоже.
Всё однажды вечером и случилось.
Петрович расшедрился: у внука был день рождения, десять лет. Позвал всех на ферму — столы сдвинули в бытовке, наварили картошки, надоили свежего молока. Баба Зоя напекла пирогов, дед Егор принес самогонку — не магазинную, домашнюю, на можжевеловых ягодах. Иван пришел с гитарой, веселый, с порога: «А где моя Наталья?» Наталья была при параде — в том самом красном платке, сидит за столом, а сама стесняется.
Петрович налил первый стакан за именинника. Потом за гостей. Потом за тех, кто в море. Самогон шел мягко, но с характером — как хозяин.
Иван много пил — так ему тогда показалось нужно. Дружки подначивали: «Ванек, да ты ли это? У нас женихов на деревне мало, девка хорошая, не упусти!». А он посмотрел на Наталью — она в свете лампочки сидела, глаза блестят — и подумал: «А что, собственно? Чем я хуже других? Семью завести — это и вольному человеку не помеха».
К утру его планы оформились очень конкретно. Он встал из-за стола, подошел к Наталье и при всех, под рюмочку, сказал, как отрезал:
— Выходи за меня.
Петрович загоготал, мужики заулюлюкали, бабы ойкнули. Наталья покраснела до корней волос — она думала, шутят. А Иван смотрит твердо, хоть и язык заплетается: «Я серьезно. Завтра в сельсовет, распишемся. Гулять будем потом».
Тетка Клава уже в слезах, причитает, шарит в карманах платок. Наталья не знает, что сказать. Страшно. Бывший муж — кремень-мужик, пока жили, и слово ласкового не услышала. А этот — веселый, озорной, но сможет ли быть настоящим мужем? И самое главное — не по пьянке ли это?
Но Иван наседает, друзья поддерживают. «Соглашайся, Натаха! Смирнов мужик хоть куда!» Сама не поняла, как кивнула. Может, устала быть одна. Может, поверила.
Наутро Иван проснулся у себя в вагончике — голова трещит, во рту сухо. Шарик сидит рядом, хвостом виляет. Память возвращалась урывками: гитара, лампочка, потом — кругом одно пятно. И вдруг — как холодной водой окатило: он осознал, что обещал. И что Наталья сказала «да».
Он сел на койке, обхватил голову руками. Думал — может, пронесло? Вдруг пошутили все, приснилось? Но тут дверь открывается, входит бригадир Петрович, хлопает по плечу: «Ну, поздравляю, жених! Завтра расписываетесь, тетка Клава уже стол собирает».
Иван выругался про себя. Не то чтобы Наталья была плохая — нет, добрая, красивая, хозяйственная. Но он ведь не для семьи создан, он для вольной жизни. А тут — крест на всё. Дом, огород, попреки бабские: «А помните, как он на поселении сидел?» И главное — не любовь это была, а пьяный порыв.
Он даже подумал сбежать. Взять и уйти в город, там не найдут. Но что-то держало. Может, тот вечер, когда Наталья сказала ему про свою жизнь. Сидели у костра на берегу, она рассказывала тихо-тихо, как муж бил, как запирал в подвале на хлеб и воду. Глаза у нее при этом были не злые, а усталые. И он вдруг понял: эта женщина ему верит. А он — подлец, если подведет.
Через три дня их расписали. В сельсовете синий зал, портрет президента на стене, сотрудница в строгом костюме. Наталья в белой кофточке, с ромашками в руках. Иван в чистой рубашке, которую тетка Клава заставила погладить. Свидетелями были Петрович и соседка Зойка — веселая баба с вечно красными от кухонной работы руками.
Домой шли молча. Закат разлился малиновый, комары вились столбом. Иван взял Наталью за руку — она вздрогнула, но не отняла. Он сказал: «Прости, что так все вышло. Я постараюсь».
— Постараюсь. Какое смешное слово для клятвы.
Она ответила: «Я тоже».
И потекли дни — в трудах, в заботах.
Иван устроился на ферме уже по-настоящему, не за «палочки», а за зарплату. Наталья убиралась в доме тетки, готовила, на зиму закатала банок сорок — огурцы хрусткие, помидоры с чесноком, лечо, икру кабачковую. По субботам ходили на озеро — он учил ее плавать, она визжала и цеплялась за шею. Вечером сидели на крыльце, пили чай с брусничным вареньем, смотрели, как луна поднимается из-за леса.
Иногда Иван срывался — мог уйти в ночное не простившись, пропасть до утра. Возвращался с красными глазами, перегаром — шатался. Наталья молча укладывала его спать, утром поила рассолом, не упрекала. Он потом мучился, винил себя: «Я не мужик, я тварь поганая». Она гладила по голове: «Ничего, наладится».
А через два месяца после свадьбы Наталья поняла — внутри кто-то шевелится, маленький, теплый. Утром тошнило от запаха жареной картошки, грудь налилась тяжестью. Тетка Клава глянула с лавки, покачала головой: «Беременная ты, дочка».
Иван узнал — сначала растерялся, потом заулыбался. И сказал: «Сын будет». Сбегал в сельпо, купил шоколадку «Алёнка» и мандарины — дорогие, немыслимые. Наталья заплакала от счастья.
Зима выдалась снежная. Дороги замело, трактор еле чистил. Иван вставал затемно, топил печь и уходил на ферму по сугробам, когда ветер сдувал с ног. Домой приносил молоко, масло, кусок сала. Наталья сидела дома — шила распашонки из старой простыни, вязала пинетки. Ждали апреля, когда родится.
Апрель пришел с капелью и первыми проталинами. Скворцы вернулись, галдели в саду. На восьмое марта Иван подарил Наталье платок пуховый — настоящий, оренбургский, у заезжего торговца выменял. Она носила его не снимая.
И вдруг — как обухом по голове.
Роды начались ночью, на двадцатой неделе. Слишком рано. Наталью скрутило болью так, что она не могла кричать — только хрипела. Иван метнулся к Зойке, та — к фельдшеру. Фельдшер тетя Паша — пожилая, руки дрожат, аппаратуры никакой. Скорая из города — полтора часа, в лучшем случае. Пока ехали, пока везли по бездорожью — весенняя распутица, — Наталья потеряла много крови.
В районной больнице сказали: надо срочно кесарить. Сделали. Мальчика спасли — три килограмма, кричит, живучий. А Наталья — не выдержала. Старые травмы от побоев сказались, организм ослаблен. Спасти не смогли.
Иван приехал в больницу — и опоздал на два часа. Зашел в палату, где она лежала еще теплая, белая, в той самой пуховой косынке. Глаза закрыты, губы синие. Рядом детская кроватка — сквозь стекло видно, как маленькое существо возится, икает.
Он сел на пол посреди палаты и завыл. По-звериному, страшно. Санитарки крестились, врачи вышли в коридор.
Говорят, потом три дня не пил, не ел, сидел у ее могилы — хоронили на деревенском кладбище, за рекой. Петрович - суровый мужик , не стесняясь плакал , тетка Клава выла навзрыд, бабы причитали. Иван на поминках слова не сказал. Только смотрел в стол, и пальцы сжимали край столешницы — могли в щепки раздавить.
Ребенок остался жив. Мальчик, назвали Сергеем — не в честь бывшего мужа, а в честь Иванова отца, покойного. Тетка Клава сказала: «Буду растить». Иван сначала не мог смотреть на сына. Слишком похож на Наталью — те же глаза грустные, тот же разрез бровей.
Но время шло. Весна сменялась летом. Зелень опять утопала в цветах, озеро грело воду. Иван вернулся на ферму, только другим стал — тихим, редко смеялся. По вечерам сидел у реки один, гитару брал в руки, но не играл.
Каждое утро он заходил к тетке Клавдии — проведать сына. Брал на руки, держал осторожно, будто боялся раздавить. И, глядя в эти маленькие, еще не видящие глаза, понимал: правильно, что не сбежал тогда, перед свадьбой. Правильно.
А по ночам ему снился тот вечер на ферме, когда при всех, под рюмочку, сказал «Выходи за меня». И она кивала — с надеждой такой светлой, что сейчас даже сквозь сон сердце щемило.
Он выпил бы снова, чтобы забыться. Но не стал. Ведь кто-то теперь ждал его — без всякой пьяной клятвы, а просто потому что он — отец.
В той деревне, где всё начиналось с кражи и озорства, а закончилось тихой болью и крошечной ладошкой, сжавшей его палец.
Конечно, все было по-другому . И муж у меня был. А у него- вольное поселение ...
Сейчас у меня другой муж, другая судьба