Мне позвонили в среду, в обеденный перерыв. Я сидела в служебной столовой нашей клиники – я работаю ветеринарным лаборантом в частной сети, – и ела рисовую лапшу из контейнера, когда на экране высветилось имя Жанны.
Сестра не звонила мне два месяца. Я сняла трубку и услышала: «Рита, нам надо поговорить про мамину квартиру. Ты же понимаешь, что тебе разумнее отказаться от своей доли».
Она сказала это так, будто предлагала мне выбросить старый свитер – ну зачем он тебе, только место занимает. Только речь шла не о свитере. Речь шла о двухкомнатной квартире на проспекте Ленина в Самаре, в которой мы обе выросли, из которой обе ушли замуж, и в которой мамы не стало четыре месяца назад.
Мне тридцать два. Жанне – тридцать семь. Между нами пять лет, и эти пять лет всегда ощущались как пропасть. Жанна вышла замуж рано, в двадцать один, за Кирилла – он занимается грузоперевозками, у него три фургона и два наёмных водителя.
У них троих детей: Соне сейчас пятнадцать, Вите двенадцать, а маленькой Полине – шесть. Живут они в трёхкомнатной квартире, которую Кирилл взял в ипотеку ещё до свадьбы, осталось выплачивать ещё года три.
Я же развелась три года назад. С Максимом мы прожили четыре года, разошлись без скандалов – просто кончилось то, что между нами было. Совместную однушку, купленную в кредит, продали, остаток по ипотеке закрыли, разницу поделили пополам.
Мне досталось около восьмисот тысяч. На них я тогда не смогла ничего купить – снимала комнату в коммуналке рядом с работой. Потом перебралась к подруге, потом нашла съёмную студию на окраине. В общем, своего жилья у меня не было.
Мамина квартира – это было наследство. Не роскошное, не сказочное. Обычная двушка, сорок шесть квадратов, панельный дом восемьдесят третьего года постройки. Но по завещанию мама оставила её нам двоим – пополам.
Ровно пополам.
– Рит, ну ты сама подумай, – Жанна говорила тем тоном, которым обычно объясняют очевидные вещи ребёнку. – У меня 3 детей, а тебе квартира не нужна. Соне через два года поступать, ей нужна комната, нормальное рабочее место. Витьке нужно отдельное жильё, он мальчик, растёт. Полинке через год в школу. А ты одна.
– Я одна сейчас, – ответила я. – Это не значит, что так будет всегда.
– Ну слушай, давай без фантазий. Тебе тридцать два, ни мужа, ни детей. Доля в квартире тебе зачем? Сдавать?
Я закрыла контейнер с лапшой. Аппетит пропал.
– Жанна, это моя доля. Мама так решила.
– Мама не знала, как всё сложится! Она думала, ты замужем, у тебя всё хорошо. А сейчас ситуация другая. Мне квартира нужнее. Объективно нужнее.
Она выделила это слово – «объективно» – так, будто оно делало её правоту неоспоримой. Как формула. Как теорема. Трое детей больше, чем ноль детей, значит, квартира по праву принадлежит ей. Математика.
Я сказала, что подумаю, и положила трубку.
Думать я начала в тот же вечер. Сидела в своей съёмной студии на пятом этаже кирпичной девятиэтажки – чужая мебель, чужие обои в мелкий цветочек – и считала.
Мамину квартиру оценили чуть больше, чем в три миллиона. Моя половина – примерно миллион шестьсот. За эти деньги в Самаре можно взять однушку. Небольшую, без ремонта, на окраине. Но свою. Первую в жизни – настоящую, принадлежащую только мне.
Или я могу от неё отказаться. Потому что у сестры трое детей. Потому что «объективно».
Я вспомнила, как мама за полгода до того, как ей стало плохо, сидела на кухне – именно на той кухне, в той самой квартире – и говорила мне: «Ритка, я всё поровну вам оставлю. Поровну – значит, справедливо. Вы обе мои дочери, одинаково».
Она тогда уже знала, что нездорова, хотя нам не говорила. Просто спокойно, по-деловому, привела документы в порядок. Мама вообще была такая – спокойная, деловая, из тех женщин, которые не повышают голос, но от одного их взгляда хочется выпрямить спину.
Она тридцать лет проработала экономистом на одном и том же предприятии. Квартиру получила по советской очереди, в восемьдесят третьем – ещё до нашего рождения. Отец ушёл от неё, когда мне было три, а Жанне – восемь. Мама осталась одна с двумя дочерьми, приватизировала квартиру в девяностых. Это был её дом, её жизнь, её стены – и она разделила их между нами двумя.
Кто я такая, чтобы отменять её решение?
Через три дня позвонила тётя Зина – мамина старшая сестра, шестьдесят четыре года, живёт в Тольятти, у неё свой маленький магазинчик тканей на рынке.
– Ритка, я тебя как мать прошу, – начала она сразу с напора, без «здравствуй», без «как дела». – Откажись ты от этой доли. Жанночке тяжело с тремя. Кирилл и так замученный, еле тянет. А ты молодая, ты себе ещё заработаешь.
– Тёть Зин, я снимаю жильё. У меня нет своей квартиры.
– Ну и что? Поснимаешь ещё. Или замуж выйдешь, муж купит. А у Жанны дети. Ты что, хочешь, чтобы твои племянники без крыши остались?
– У них есть крыша. У Кирилла трёхкомнатная квартира.
Пауза. Тётя Зина, видимо, не ожидала, что я буду спорить. Или не ожидала, что я скажу это вслух.
– Ну... им тесно. Трое детей в трёшке – сама понимаешь.
– Мне в съёмной студии тоже не просторно, тёть Зин.
– Ритка, ну что ты такая бессердечная? Мать бы расстроилась, если б видела.
Вот это попало точно в цель. Не потому, что это была правда. А потому что это был самый нечестный приём из возможных – говорить от лица того, кто уже не может за себя ответить.
Я молчала секунд десять.
– Мама оставила квартиру поровну, – сказала я наконец. – Значит, она хотела именно так. И я не собираюсь за неё додумывать.
Тётя Зина бросила трубку. Я стояла посреди кухни, в руке телефон, в голове гудело. Не от обиды – от какого-то глухого, тяжёлого удивления. Я не понимала, как так вышло, что мой отказ продать свою долю – свою собственную долю – автоматически делал меня злодейкой в глазах всей родни.
Потом подключился двоюродный брат Лёша. Ему двадцать восемь, он работает машинистом электропоезда в Сызрани, у него двое маленьких детей и жена в декрете. Лёша написал мне в мессенджере длинное аудиосообщение. Я слушала его, пока ехала на работу в маршрутке.
«Рит, ну ты чё, реально? Жанна с детьми, ей помощь нужна, а ты упираешься. Мы все тут обсуждали, все считают, что ты неправа. Ну отдай ты ей эту долю, что тебе, жалко? Вы ж сёстры...»
Я переслушала это сообщение дважды. «Мы все тут обсуждали». Значит, был какой-то семейный совет. Без меня. Обо мне. Где решили, что я неправа.
Я не ответила Лёше. Злости уже не было – я перешла ту стадию, когда злость помогает. Злость – это когда ты ещё надеешься что-то доказать. А я поняла, что доказывать некому. Они не спрашивали моё мнение. Они его уже сформировали.
На работе я старалась не показывать, что происходит. Но Марина – наш старший лаборант, женщина лет пятидесяти, которая работала в клинике ещё до моего прихода – заметила. Она из тех людей, которые не лезут с вопросами, но умеют поймать момент.
Мы сидели в перерыве, она ела яблоко, я листала телефон, перечитывая Лёшино сообщение в третий раз.
– Родня? – спросила Марина, не поднимая глаз.
– Угу.
– Наследство?
Я посмотрела на неё. Она жевала яблоко спокойно, как будто речь шла о погоде.
– Откуда знаешь?
– Ритка, у меня двадцать лет прошло с тех пор, как мой брат пытался отжать у меня дачу. Я этот взгляд за версту узнаю. Такой – ошарашенный. Когда свои люди вдруг ведут себя как посторонние.
Я не знала, что ответить. Марина доела яблоко, выбросила огрызок и добавила:
– Одно скажу. Через пять лет ты забудешь, кто что говорил. Но если сейчас отдашь своё – будешь помнить каждый день. Каждый раз, когда за аренду платить будешь.
Она встала и ушла в процедурный кабинет. Марина не давала мне совет – она просто описала, как устроена жизнь. Без нравоучений, без пафоса. Коротко и по существу.
Через неделю я получила ещё одно сообщение – на этот раз от Жанниной подруги Инны. Мы почти не общались, виделись пару раз на днях рождения, но она нашла меня в соцсетях и написала длинное послание. Суть сводилась к тому, что Жанна очень переживает, что у неё бессонница, что Кирилл нервничает и они ругаются из-за денег, и что мне следует «войти в положение». Внизу была приписка: «Рит, вы же родные, неужели квартира важнее?»
Я набрала ответ: «Инна, этот вопрос между мной и Жанной. Я уверена, вы хотите помочь, но лучше не вмешиваться». Отправила. Заблокировала. Не из злости – из самосохранения. Каждое такое сообщение было как маленький камешек, и по отдельности они ничего не весили, но вместе превращались в завал, под которым трудно дышать и ещё труднее думать.
Мне нужно было перестать оправдываться. Перед тётей Зиной, Лёшей, Инной – перед всеми этими людьми, которые почему-то решили, что имеют право голосовать за мою жизнь. Я никому ничего не должна. Я была у себя дома – пусть и съёмного – и имела полное право на собственное решение.
Недели через две Жанна приехала ко мне. Мы живём в одном городе, но на разных концах – от неё до моей съёмной студии минут сорок на автобусе. Позвонила утром в субботу и сказала, что через час будет. Не спросила – сообщила.
Я убрала сушилку с бельём, протёрла стол, поставила чайник. Ещё подумала: зачем я это делаю? Зачем навожу порядок перед человеком, который хочет забрать у меня то, что мне принадлежит?
Но навела. Привычка. Младшая сестра всегда старается выглядеть достойно перед старшей.
Жанна вошла, огляделась. Я видела, как она оценивает – маленькую кухню, старый линолеум, потолок с жёлтым пятном от протечки.
– Рит, послушай, – она села за стол, сложила руки. – Я понимаю, тебе кажется, что я на тебя давлю. Но я просто пытаюсь найти разумное решение.
– Разумное для кого?
– Для всех. Подожди, дай договорить. Я же не предлагаю тебе просто отдать долю. Я возьму кредит и потом, со временем, постепенно тебе выплачу...
– Постепенно – это сколько?
Она замялась.
– Ну... лет за пять, может, за семь...
– За семь лет, Жанна. То есть ты хочешь, чтобы я отдала тебе свою долю сейчас, а ты мне вернёшь деньги к моим тридцати девяти. Без процентов, без индексации, без гарантий. А я все эти годы буду продолжать снимать жильё.
– Ну а что ты предлагаешь?!
Она повысила голос. У Жанны есть такая манера – когда аргументы заканчиваются, она начинает говорить громче. Как будто децибелы могут заменить логику.
– Я предлагаю то, что предлагала с самого начала. Мы делим наследство так, как мама завещала. Пополам. Если хочешь всю квартиру – покупай мою долю. По рыночной цене. Как любой нормальный человек купил бы у любого другого.
– По рыночной?! Рит, ты серьёзно? Это же полтора миллиона!
– Миллион шестьсот. Я узнавала.
– И где я возьму миллион шестьсот?!
– Там же, где все берут. В банке.
Жанна встала. Она молчала, и я видела, как у неё дрожит подбородок. Не от слёз – от злости. Она не могла поверить, что я не уступлю. Вся её картина мира строилась на том, что Ритка – младшая, тихая, разведённая, бездетная Ритка – должна уступить. Потому что так правильно. Потому что у Жанны больше причин.
– Ты эгоистка, – сказала она тихо. – Мама бы тебя не узнала.
И ушла. Не хлопнув дверью – аккуратно прикрыла, что было почему-то обиднее.
Я осталась за столом. Чайник, который я поставила перед её приходом, так и стоял нетронутый – за весь разговор я не налила ни одной чашки. Руки не двигались.
Я смотрела на стул, на котором минуту назад сидела Жанна, и думала: мы с ней росли в одной комнате. Делили один шкаф, одно зеркало, один стол для уроков. Она справа, я слева. Она списывала у меня математику, я у неё – сочинения. Мы знали друг о друге всё – какой рукой кто чешет нос, когда врёт, какой голос бывает перед слезами.
И вот – стул напротив пустой. И между нами полтора миллиона рублей, которые оказались тяжелее, чем тридцать лет общих воспоминаний.
Вечером я достала из шкафа старый фотоальбом – один из тех, что забрала из маминой квартиры, когда мы разбирали вещи. Там были фотографии из девяностых: мы с Жанной на даче у тёти Зины, в купальниках, обе загорелые, обе щербатые – у обеих выпали передние зубы.
Жанна держит меня за руку. Мне лет шесть, ей – одиннадцать. Она смотрит прямо в камеру, с таким серьёзным видом, как будто отвечает за весь мир. А я смотрю на неё – снизу вверх, с абсолютным доверием.
Я закрыла альбом и убрала его обратно. Вспоминать хотелось – но воспоминания не должны становиться аргументом для отказа от собственных прав. Жанна тоже помнит эти фотографии. И всё равно звонит тёткам и подругам, чтобы те давили на меня.
Значит, память – это одно. А деньги – другое.
После этого визита наступило затишье. Две недели Жанна не звонила. Не писала. Тётя Зина тоже молчала. Лёша не присылал аудиосообщений.
Но семейный чат продолжал жить. Я не выходила из него – не хотела делать демонстративных жестов. Просто отключила уведомления. Иногда заходила, пролистывала.
Тётя Зина скидывала фотографии своих тканей с рынка, Лёшина жена выкладывала видео с детьми, кто-то кому-то желал выздоровления. Обычная жизнь, обычная семья. Меня никто не упоминал. Как будто я стала прозрачной – не исключённой, нет, просто невидимой. Это было хуже прямых обвинений. Обвинение – это хотя бы диалог. А тут – пустота на том месте, где раньше было моё имя.
Однажды Жанна скинула в чат фотографию: Полинка в новом платье, кружится посреди комнаты, размытые руки, счастливое лицо. Подпись: «Наша балерина».
Восемь лайков, три сердечка, комментарий от тёти Зины: «Красавица, в маму!» Я посмотрела на это фото минуту, а потом закрыла чат. Полинка – чудесный ребёнок. Я её обожаю. Но детские фотографии не должны быть рычагом давления – это работает, только если ты сам позволяешь.
По вечерам я смотрела объявления на сайтах недвижимости – привыкала к мысли, что скоро у меня может быть собственная квартира. Пусть на окраине, пусть без ремонта. Я выучила цены в каждом районе Самары, знала, где однушки дешевле, где рядом метро. Не собиралась оставаться одна навсегда, но и строить свою жизнь как придаток к чужой семье не хотела.
Я думала о Жанне. Много. Мы ведь были близки когда-то – в детстве, в юности. Она заплетала мне косы, когда мама работала допоздна. Она научила меня ездить на велосипеде – бежала рядом, придерживая седло, пока я не закричала: «Пусти, я сама!» Ей было двенадцать, мне – семь. Между нами не было вражды. Было тепло, была привычка заботиться друг о друге.
Но потом мы выросли, и забота превратилась в иерархию. Жанна стала старшей – не по возрасту, а по статусу. Замужем, при детях, при муже с бизнесом. А я – младшая, незамужняя, неустроенная, как будто не до конца состоявшаяся. И в этой иерархии мои потребности стояли ниже. Всегда ниже.
В конце ноября позвонила Соня – старшая дочка Жанны. Пятнадцать лет, длинная чёлка, глаза точь-в-точь бабушкины.
– Тёть Рит, мама плачет каждый вечер. Пап говорит, что это из-за квартиры. Тёть Рит, вы не можете помириться?
Я стояла в коридоре клиники, в белом халате, с перчатками в руке. В соседнем кабинете скулил пудель, которому мы только что взяли анализ. Мне было трудно дышать – не физически, а где-то глубже, в том месте, где слова ребёнка весят в десять раз больше, чем слова взрослого.
– Сонь, мы с мамой не ссоримся, – сказала я, хотя это было ложью. – Мы решаем взрослый вопрос. Это сложно, но мы справимся.
– А бабушкина квартира – она правда наполовину ваша?
– Да. Бабушка так решила.
– А почему мама говорит, что вы должны отдать?
Я не знала, что ответить. Потому что правда – «потому что мама считает, что её потребности важнее моих» – была слишком жестокой для пятнадцатилетнего ребёнка. А неправда – «мама так не говорит, тебе показалось» – была бы просто нечестна.
– Мы разберёмся, Сонь. Не переживай.
– Ладно. Тёть Рит... я скучаю по вам.
– Я тоже скучаю.
Я убрала телефон в карман халата и минуту стояла в коридоре, привалившись к стене. Пудель продолжал скулить. Кто-то из коллег окликнул меня – нужно было забирать результаты из центрифуги. Я пошла работать.
В декабре Жанна прислала сообщение. Короткое, деловое, без эмоций: «Рита, я посчитала. Мы с Кириллом можем взять кредит на полтора миллиона. Если добавим свои накопления, получится миллион шестьсот. На твоих условиях. Присылай реквизиты нотариуса».
Я перечитала это сообщение раз пять. В нём не было ни «пожалуйста», ни «спасибо», ни «давай обсудим». Сухой текст, как служебная записка. Но за этими буквами стояло решение. Жанна приняла мои условия – не из согласия, а потому что поняла: другого выхода нет.
Я ответила: «Хорошо. Завтра уточню у нотариуса и пришлю информацию».
Мы оформили всё за три недели. Перед Новым годом встретились в нотариальной конторе. В кабинете пахло бумагой и канцелярским клеем, на стене висел календарь с видом на Волгу. Нотариус – пожилой мужчина в очках на кончике носа – готовил документы, пока мы сидели напротив друг друга и молчали.
Жанна была в чёрном пальто, волосы убраны в хвост, без косметики. Мы поздоровались кивком – не обнялись, просто кивнули друг другу, как малознакомые люди. Кирилл ждал в машине – Жанна сказала, что он не хочет подниматься. Я не спросила почему.
Я смотрела на календарь и думала, что через пару недель этот год закончится. Год, в котором не стало мамы. Год, в котором я узнала, чего стоит родственная любовь в пересчёте на квадратные метры.
Нотариус зачитывал пункты. Жанна подписывала, не глядя на меня. Я подписывала, глядя в бумаги. Между нами был стол шириной в полтора метра, но казалось, что мы стоим по разные стороны пропасти.
Когда всё закончилось, мы вышли на улицу. Был конец декабря, минус восемь, снег хрустел под подошвами. Жанна стояла рядом, застёгивая пуховик. Она выглядела усталой – не от процедуры, а от этих месяцев. От звонков, от споров, от ощущения, что мир не работает так, как она привыкла.
– Рит, – сказала она, не поворачиваясь ко мне.
– Да?
– Я не считаю, что ты поступила правильно.
Я помолчала.
– Я знаю.
– Но ты моя сестра. И я...
Она не закончила. Махнула рукой и пошла к машине. Кирилл завёл мотор, выехал со стоянки, и я смотрела, как их серый автомобиль поворачивает за угол.
Деньги пришли на мой счёт девятого января. Вся сумма – до копейки. Я смотрела на цифры в приложении банка – ни радости, ни ощущения победы. Было что-то другое – тяжёлое, терпкое, как незрелая хурма.
Я знала, что поступила правильно. Мама завещала поровну – я получила свою долю. Жанна получила квартиру, которую хотела. Всё справедливо. Всё по закону. Всё по-честному.
Но честно и легко – это разные вещи. Совсем разные.
Однушку я нашла к февралю. Небольшая, на девятом этаже панельного дома, район не центральный, но и не край света – рядом остановка, аптека, сетевой магазин. Квартира была без ремонта – голые стены, бетонный пол, провода торчат из стен. Стоила чуть меньше моей доли, и на остаток я купила краску, шпаклёвку и ламинат.
Когда риелтор отдала мне ключи – два обычных металлических ключа на колечке, без брелока, без ленточки, – я зашла в квартиру одна. Закрыла за собой дверь. И просто стояла в прихожей – узкой, метра полтора, с серыми бетонными стенами. Мне было странно тихо. Не снаружи – внутри. Как будто что-то, что гудело последние полгода – тревога, ожидание, необходимость держать оборону, – наконец выключилось. Просто – щёлк. И тишина.
Я прошла по комнатам. Их было немного – комната и кухня, совмещённый санузел, лоджия. Всё маленькое, всё голое, всё без отделки. Но это было моё. Моё по документам, моё по деньгам, моё по праву. Никто не мог прийти и сказать: «Откажись, тебе не нужно, у кого-то больше причин».
Я села на подоконник – широкий, бетонный, холодный – и позвонила маме. Набрала её номер. Автоматически, не думая. Гудок, второй – и я вспомнила. Номер давно отключён. Просто пальцы помнят.
Я убрала телефон и посидела ещё немного. За окном темнело. Февральское небо стало фиолетовым, потом тёмно-синим. Внизу зажглись фонари.
Ремонт я делала сама. По вечерам и выходным, в старых джинсах и футболке, с роликом для краски в одной руке и смартфоном с обучающими роликами – в другой. Я шпаклевала стены, и шпаклёвка ложилась с разводами, но мне было всё равно. Я красила потолок, и краска капала мне на лоб, и я вытирала её тыльной стороной ладони, и смеялась – одна, в пустой квартире, среди запаха свежей краски и тишины.
Это мой дом.
Впервые в жизни – мой.
Не мамин, не бывшего мужа, не арендодателя. Мой. С моими стенами в разводах и ламинатом, который я сама уложила.
Мебель я покупала постепенно. Сначала – матрас на пол, потому что на кровать не хватило. Потом – складной стол из строительного магазина. Потом – два табурета, книжная полка, занавески. Каждая вещь появлялась по одной, как слово в предложении, и постепенно из этих слов складывался текст. Мой текст.
С Жанной мы не разговаривали четыре месяца. Ни звонков, ни сообщений. Тётя Зина пару раз писала что-то нейтральное – поздравила с днём рождения в марте, прислала рецепт лечо в каком-то семейном чате. Лёша замолчал вообще. Моя жизнь шла своим ходом – работа, ремонт, вечера в новой квартире с кружкой чая и сериалом на ноутбуке.
Я не скучала по Жанне. Вернее, скучала – но не по той, что полгода давила на меня и подключала родню, а по той, которая заплетала мне косы и бежала рядом с велосипедом. Той Жанны, может быть, уже не существовало. А может, она была где-то внутри, под слоями обид и бытовой логики, как старые обои под штукатуркой – их не видно, но они есть.
В апреле мне написала Соня.
«Тёть Рит, у нас ремонт в бабушкиной квартире. Мама сказала, что это теперь наша. Мне выделили отдельную комнату! Мам сказала, что я могу покрасить стены в какой хочу цвет. Я выбрала светло-зелёный. Как думаете, нормально?»
Я улыбнулась. Впервые за несколько месяцев – при мысли о маминой квартире – не с горечью, не с виной, а просто так. Светло-зелёный – это хороший цвет. Мама любила зелёный.
Я ответила: «Отличный выбор. Будет красиво».
Соня прислала смайлик. Потом написала: «Тёть Рит, приезжайте к нам, когда закончим ремонт? Мама, наверное, будет не против. Я спрошу».
«Спроси», – ответила я.
Позовёт ли меня Жанна – я понятия не имела. Готова ли она разговаривать. Сможем ли мы когда-нибудь сидеть за одним столом и не чувствовать этот ледяной зазор между нами – не ссору, не вражду, а что-то более тонкое. Разочарование, может быть. Или усталость от того, что родной человек оказался не таким, каким ты его себе рисовала.
Но кое-что я понимала точно.
Мои стены – пусть не идеальные, пусть с подтёками краски в углу, пусть выкрашенные не в светло-зелёный, а в белый, потому что белый был дешевле, – эти стены мои.
Я не отобрала у Жанны ничего. Я не лишила племянников жилья. Я продала свою долю за честную цену – и на эти деньги обустроила себе дом.
Конечно, не особняк и не хоромы – однокомнатную квартиру на девятом этаже, с видом на проспект и строительный кран вдалеке.
Но когда я вечером запирала входную дверь на свой собственный замок, и вешала ключ на крючок, который сама прикрутила к стене чуть наискось, и шла на кухню – мою кухню – ставить чайник на мою плиту, я чувствовала что-то, чего не чувствовала очень давно.
Это был не триумф и не правота.
Опора.
Та самая, которая бывает только тогда, когда стоишь на своём. Не на чужой милости, не на уступке, не на «ну ладно, раз вы все так считаете». На своём.
Мама бы меня поняла. Она ведь тоже всю жизнь стояла на своём – тихо, упрямо, без громких слов. И завещание – поровну. Не потому, что не любила кого-то больше. А потому, что любила одинаково.
А ещё я подумала: если бы у Жанны не было троих детей, а у меня – были, она бы отдала мне свою долю? Вот честно?
Мы обе знаем ответ.