6 глава
Маруся не знала, как себя вести.
Это чувство — незнание — преследовало ее теперь повсюду. Дома, на прогулках, даже во сне, который сделался тревожным и липким, полным голубых глаз и настойчивых пальцев, тянущихся к ней сквозь темноту.
Она пробовала быть холодной, как советовала мать. Пробовала держаться на расстоянии. Отвечала коротко, не глядя в глаза, отходила в сторону, если он оказывался слишком близко.
Но Лешка словно не замечал ее попыток отстраниться.
А может, замечал, но ему это нравилось.
Он начал искать встречи с ней наедине. Не грубо, не открыто — исподтишка, постепенно, так, что никто из посторонних не замечал, а Маруся чувствовала каждой клеточкой своего тела.
Когда вся компания шла к реке, он оказывался рядом с ней, позади остальных. Когда все рассаживались у костра, он находил место поближе к Марусе, чуть в стороне от Маши, которая ничего не видела или не хотела видеть.
— Слушай, — говорил он тихо, когда они оставались вдвоем на пару минут. — Ты сегодня какая-то грустная. Что-то случилось?
— Все нормально, — отвечала Маруся и делала шаг назад.
— Точно? — он наклонял голову, заглядывал в глаза, и от этого взгляда у нее подкашивались колени. — Если что — я рядом.
«Ты рядом с другой», — хотелось крикнуть ей. Но она молчала. Молчала и боялась.
Боялась этой любви, которая росла внутри, как сорняк. Боялась, потому что любовь была неправильной, запретной, чужой. Боялась, потому что теряла себя в ней — переставала понимать, что хорошо, а что плохо. Боялась, потому что чувствовала: еще чуть-чуть, и она сорвется.
А потом наступил тот вечер.
Собрались на заброшенной ферме за деревней — старое место, где редко кто ходил. Коля принес гитару, Витька — две бутылки дешевого портвейна и пачку сигарет. Таня притащила пледы, потому что вечер обещал быть прохладным.
Сначала было хорошо. Коля бренчал что-то грустное, Таня подпевала, Витька травил анекдоты, от которых даже Коля смеялся, хотя обычно он смеялся редко.
Маша пришла уже уставшая — с утра помогала матери на огороде, копала грядки, у нее гудели спиной и руки. Она сидела на пледе, прижавшись к Лешке, и клевала носом.
— Устала, — зевнула она. — Можно я посплю полчасика? Вы меня разбудите, когда домой пойдете.
— Спи, — сказал Лешка, погладил ее по голове.
Маша свернулась калачиком на пледе, подложила под щеку свою кофту и уснула почти сразу — дыхание стало ровным и тихим.
Тогда и началось.
Витька открыл портвейн, разлил по пластиковым стаканчикам. Маруся отставила свой в сторону — пить не хотелось, да и голова должна была оставаться ясной. Таня с Колей выпили по глотку и ушли гулять к пруду, который находился в паре сотен метров. Витька курил в сторонке, смотрел в телефон.
Лешка оказался с Марусей вдвоем.
Сначала он просто сидел рядом — на том же пледе, где спала Маша. Но потом подвинулся ближе. Совсем близко. Так, что его бедро касалось ее бедра, а дыхание чувствовалось на щеке.
— Скучно, — сказал он. — Пойдем пройдемся?
— Не хочу, — ответила Маруся, глядя прямо перед собой.
— Ну, посидим тогда, — он не отодвинулся. Наоборот, наклонился еще ближе, и его голос стал тихим, почти шепотом. — Почему ты все время от меня отходишь? Обиделась на что-то?
— Ничего я не отхожу, — Маруся старалась говорить ровно, но голос предательски дрожал. — Просто не люблю, когда ко мне лезут.
— Лезут? — он усмехнулся. — Кто лезет? Я? Я просто говорю с тобой. А ты как будто боишься меня.
— Не боюсь.
— А зря, — он тихо засмеялся. — Меня бояться нечего.
Он положил руку ей на колено. Легко, невесомо, как будто случайно.
Маруся дернулась.
— Убери руку, — сказала она.
— Да ладно тебе, — Лешка не убрал. — Ты же знаешь, что ты мне нравишься. Я тебе говорил уже. Зачем ты врешь про своего парня в городе? Нет у тебя никого. Я чувствую.
— Откуда ты знаешь? — выдохнула Маруся.
— По глазам вижу, — прошептал он. — Ты вся горишь, когда я рядом. Я же вижу. Я не слепой.
Он провел рукой выше — по бедру, к краю юбки.
Маруся перехватила его запястье. Замерла. В груди колотилось так сильно, что, казалось, сердце выпрыгнет.
— Перестань, — сказала она сквозь зубы. — Маша спит рядом.
— Маша ничего не узнает, — его голос сделался низким и каким-то чужим. Хриплым. — Только ты и я. Никто не узнает. Ну чего ты ломаешься?
Он попытался залезть рукой под юбку выше — настойчиво, грубо, не спрашивая разрешения.
И в этот момент что-то переключилось в Марусе.
Страх — не тот, сладкий и тревожный страх перед собственными чувствами, а другой, настоящий, животный страх — ударил в голову, как кипяток. В ушах зашумело. Все тело напряглось, свело мышцы, и она перестала думать.
Она просто ударила.
Не рассуждая, не рассчитывая силу, не целясь. Верхний мир выключился, остался только инстинкт.
Ее кулак — маленький, девичий, на который она никогда не надеялась — со всего маху врезался Лешке в челюсть. Или почти в челюсть — в скулу, в угол рта, куда-то туда, где кость ближе всего к коже.
Удар получился не сильным, но неожиданным. Лешка охнул, отшатнулся, схватился за лицо.
— Ты… — начал он, но не договорил.
Маруся уже не слушала.
Она вскочила на ноги, перешагнула через плед, через спящую Машу, и побежала.
Не разбирая дороги, спотыкаясь о корни и кочки, не чувствуя, как ветер хлещет по лицу, как юбка путается в ногах. В ушах стучало — ее собственное дыхание, ее собственный ужас, ее собственная злость.
Бежала до тех пор, пока не показались огни деревни. Бежала, пока не захлопнула за собой калитку. Бежала, пока не влетела в дом, не закрыла дверь на щеколду и не прислонилась к ней спиной, сползая на пол.
В прихожей было темно. Все давно спали.
Маруся сидела на холодном полу, обхватив колени руками, и мелко-мелко тряслась.
Платье было порвано у ворота. Юбка — вся в траве. Ладошка, которой она ударила, горела и ныла.
Она поднесла ее к лицу, посмотрела. Красная, распухшая.
— Что я наделала, — прошептала она. — Что я наделала.
Она ударила человека. Ударила того, кого, казалось, любила.
Нет — не так. Она защитилась. Она имела право. Он лез к ней. Он хотел сделать то, чего она не хотела. Она остановила его.
Но почему же внутри было так мерзко? Почему она чувствовала себя не победительницей, а предательницей — самой себя, Маши, даже его, этого противного, чужого, наглого мальчишку с красивыми глазами?
Маруся встала, на ватных ногах прошла в свою комнату. Нашарила в темноте кровать, упала лицом в подушку и разрыдалась — громко, навзрыд, как в детстве, когда было больно и обидно, и никто не мог помочь.
Плакала долго, пока не кончились слезы, пока в груди не образовалась пустота — холодная, равнодушная, выжженная.
А потом села, достала из-под подушки зеленую тетрадку и написала дрожащей рукой всего несколько строк:
«Сегодня он полез ко мне. Трогал. Я ударила его. Сильно. И убежала.
Я не знаю, что будет завтра. Я не знаю, что скажет Маша. Я не знаю, что скажет он. Я ничего не знаю.
Знаю только, что любовь прошла. Или не любовь это была.
Потому что когда он прикоснулся ко мне грязными руками — я почувствовала только одно: отвращение.
И все.
Ничего другого.
Ничего».
Она закрыла тетрадь, сунула под подушку и долго лежала с открытыми глазами, глядя в потолок.
Прислушивалась к тишине. К своему дыханию. К тому, как затихает сердце, постепенно возвращаясь в нормальный ритм.
За окном уже серело. Скоро должен был наступить новый день. И что он принесет — Маруся не имела ни малейшего понятия.
Но одно она знала точно: она больше не любит Лешку.
И это знание было единственным, что грело.
Продолжение следует
