Я энтомолог, а значит, изучаю насекомых. Разговоры о моей работе обычно наводят на окружающих смертную скуку, но дети от нее в полном восторге. Именно поэтому я стал читать лекции для школьных групп в местном музее естествознания. Мне нравилось прививать ребятам интерес к самому удивительному классу животного царства.
Полгода назад я осознал: восхищение и ужас не исключают друг друга. Теперь мне хочется, чтобы мои равнодушные друзья и родные оказались правы.
Для всех нас было бы лучше, если бы в насекомых действительно не осталось ничего необъяснимого.
В конце лета, после очередной лекции, один школьник дождался, пока учитель отвлечется на одноклассников, и робко подошел ко мне. Он хотел рассказать об открытии нового вида: у насекомого были крылья «странного белого цвета», а жужжало оно шепотом, который «слышно, только если очень внимательно прислушаться».
Он был далеко не первым восторженным ребенком (или взрослым), возомнившим себя первооткрывателем, но точно первым, кто был так напуган. Его страх разбудил любопытство, поэтому, когда мальчик посоветовал заглянуть под сваи старого пирса на городском пляже, я так и поступил.
Белых жуков я заметил еще в сотне ярдов. Они издавали тошнотворный, интимный гул, похожий на шелест бумаги прямо в ушных раковинах. Казалось, они гораздо ближе, чем на самом деле. Сначала я списал все на тепличную белокрылку, хотя этим вредителям совершенно нечего делать под ветхим деревянным настилом.
Да и выглядели они иначе.
Они были раза в четыре крупнее обычных особей, а их белизна не походила ни на один знакомый мне оттенок. «Странный белый», как и говорил мальчик. Впрочем, я списал это на усталость от недосыпа, как и чужеродный хрустящий звук. Шепчущее жужжание, различимое лишь при предельном внимании. Мальчик снова оказался прав. Я проходил по этому пирсу десятки раз и никогда их не замечал, хотя топтал доски прямо над ними. И заметил только сейчас, когда целенаправленно искал их и прислушивался.
Но даже если закрыть глаза на все странности, способ их отступления игнорировать было невозможно: насекомые нырнули в море.
Я, должно быть,побледнел. Ничего подобного видеть еще не приходилось. Насекомые-самоубийцы? Я подошел к кромке воды, но на поверхности не было ни одного жука. Летучие твари ушли под воду и исчезли.
Коллеги лишь посмеялись над рассказом о “летающих водных насекомых”, и я смеялся вместе с ними. Как ни странно, воспоминания уже начали затуманиваться в моем сознании. Это было что-то вроде летаргии, подобной которой я никогда раньше не испытывал. Уверен: если бы тот мальчик не пришел в музей с родителями неделю спустя, мой мозг окончательно вытравил бы все воспоминания об увиденном.
Взрослые посмеивались, а мальчик рассуждал о «совершенно новом» виде насекомых. Они ссылались на его бурное воображение, и я понимающе улыбался, но тут ребенок произнес фразу, от которой по коже пробежал мороз.
– Ты ведь уже забыл, да? Они всегда так делают.
Отец хмыкнул.
– Это просто жучки, сынок. Уверен, доктор Фэрроу легко определил бы их вид.
Они извинились за потраченное время и увели сына, но его слова всколыхнули мутный осадок в памяти. Я вспомнил не поддающийся описанию звук. Вспомнил существ невозможного цвета, исчезающих в морской пучине.
Разумеется, как ученый, я предположил у себя психоз. Единственным способом проверить рассудок было вернуться к пирсу в тот же день.
Я стоял на «безопасном» расстоянии в сотню ярдов и наблюдал за людьми на прогулочной палубе. Внизу никаких насекомых не было. Лишь женщина, задрав голову, всматривалась в щели между досками над собой. Она двигалась дергано и нелепо, переставляя затекшие конечности и беззвучно шевеля губами, словно вела с кем-то беззвучную беседу. Я проследил за ее взглядом: наверху стояла дама, увлеченно болтавшая с подругами и активно жестикулировавшая.
Женщина внизу в точности копировала ту, что была наверху.
Зрелище напоминало ребенка, подражающего взрослому, вот только здесь одна взрослая женщина училась у другой. «А женщина ли это?» – мелькнула жуткая мысль. Из самой глубины души вырвался невольный всхлип ужаса. Совсем тихий звук. Слишком тихий, чтобы услышать его за сто ярдов. Однако подражательница мгновенно замерла, будто в детской игре «Море волнуется раз».
Секунду спустя она резко повернула лицо ко мне.
Глаза были абсолютно белыми – сплошные склеры без зрачков. Тот самый невозможный оттенок. А когда с ее лица полетели чешуйки кожи, подхваченные ветром в мою сторону, я осознал: это были насекомые.
Вся она состояла из насекомых.
Я бросился к парковке, задыхаясь от немого крика. Оглянувшись, увидел лишь обеспокоенного прохожего – тот явно недоумевал, почему я в панике бегу к машине. Никаких белых крыльев. Никакой женщины.
С того дня я старался объезжать прибрежный городок стороной и делать вид, что ничего не было. Забыть про жуков. Забыть про мальчика. Вернуться в блаженное неведение, пусть это и шло вразрез с научными принципами. Страх победил любопытство.
Забытье помогало – до определенной степени. Таинственная муть снова заполнила мозг, топя воспоминания. Видимо, это защитный механизм самих существ.
Тем не менее, проезжая через соседний город несколько недель спустя, я увидел ее на перекрестке. Ту самую женщину из-под пирса. Она остановилась одновременно со мной и повернула голову. Теперь в глазах виднелись карие зрачки. Она выглядела как человек, двигалась как человек и, уверен, заговорила бы как человек. Но я видел фальшь этого взгляда и этой улыбки. А когда прислушался, снова уловил его – бумажный хруст, просачивающийся сквозь щели в кузове прямо в салон.
В сводящем с ума гуле белых крыльев, спрятанном среди помех, слышалось предостережение. Почти слова.
«Вижу тебя».
На миг показалось, что она бросится на капот. Горло сдавило от ужаса, пока я ждал удара, а ее глаза горели желанием. К счастью, она закончила переходить дорогу. Я вдавил педаль газа в пол, надеясь, что снова спасся. Но, взглянув в зеркало заднего вида, зарыдал.
Из моих ушей сочилась кровь.
Ее бумажный шепот оставил глубокие раны.
Мне удалось забыть еще раз – черная слизь в памяти была таким же благословением, как и проклятием. Но забыть навсегда невозможно. Кажется, я, как и тот мальчик из музея, открыл ящик Пандоры. Сколько бы я ни хоронил этих существ, что-то раз за разом вычерпывает муть, заставляя смотреть правде в глаза. Шелест бумаги преследует меня. Стоит начать искать источник, и я непременно натыкаюсь на кого-то «неправильного»: со слишком светлыми белками глаз и странно заученными движениями.
Тогда я перестал прятаться. Стал записывать этот хруст в людных местах, исподтишка фотографировать незнакомцев со странным взглядом. Я изводил коллег своими находками, и институту хватило недели, чтобы уволить меня с формулировкой «в связи с беспокойством о вашем психическом здоровье».
Некоторые коллеги смущенно оправдывались: мол, дело не в их упрямстве или слепоте. Данные о неклассифицированном виде насекомых пугали их не меньше моего, но «сверху» пригрозили: либо они оставляют эту тему в покое, либо вылетают за дверь вслед за мной.
Один из них даже обмолвился, что навел справки и узнал о похожих инцидентах в других институтах. «Мой совет? Прекращайте копать, доктор Фэрроу. Скажите спасибо, что легко отделались. Я слышал о коллегах, чья судьба оказалась куда менее завидной, чем принудительное увольнение».
Я почувствовал, что справедливость восторжествовала. Разумеется, не один лишь маленький мальчик знал о жуках.
Влиятельные люди покрывают это.
И я боюсь, что эти люди – вовсе не люди.
Видите ли, последние пять месяцев я трачу сбережения на поиски ответов. Переезжаю с континента на континент, из страны в страну, из города в город. Ежедневно часами наблюдаю за толпой: записываю, фотографирую, признаюсь – почти преследую прохожих. Почти не сплю. Почти не ем. И знаете, что удалось выяснить, собрав данные о 36 794 «человеке» за 189 дней?
У 3 707 объектов глаза имели странный оттенок, а при должном внимании от них исходил тот самый бумажный хруст. Именно эти «люди» разглядывали меня с неизменными улыбками и крайним подозрением. Многие замирали на месте и шептали леденящие кровь угрозы шуршащими голосами, разрезая мне ушные каналы до крови. Раза два самые дерзкие даже бросались в погоню, и я в ужасе спасался бегством.
Я обнаружил 3 707 нечеловеческих существа в человеческом обличье.
Десять процентов.
Десять процентов населения приходят из моря в виде бескрылых насекомых, копируют наше поведение, а затем принимают наш облик.
Десять процентов людей – вовсе не люди.
~
Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта
Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)
Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.
Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.