Я вижу, как дергаются плечи Андрея, как он заносит кулак, как наливаются кровью глаза. Это происходит за секунду, но я успеваю рассмотреть каждое движение. И не могу поверить… не могу поверить, что похороны моей матери превращаются в какой-то сюр… в похороны моей же семьи. Это не может быть правдой. Все не должно было быть так!
— Нет! — кричу я.
Дергаюсь следом за сыном, но Аня вцепляется мне в руку мертвой хваткой, удерживает на месте. Пытаюсь вырваться — бесполезно. Сердце колотится где-то в горле, удары отдаются в висках, заглушая все звуки.
Я должна прекратить весь этот кошмар! Должна быть сильной!
— Мама, не надо! — умоляет Аня. — Ты можешь пострадать!
В этот момент Володя одним резким взмахом перехватывает руку Андрея. Движение четкое, выверенное, профессиональное. Он заламывает сыну кисть так, что тот шипит от боли, разворачивает его корпусом от себя и резко толкает в спину. Андрей по инерции делает несколько шагов вперед, спотыкается о гравий, но удерживает равновесие.
— Не зарывайся! Забыл, что имеешь дело с бывшим военным? — рявкает Володя. В его голосе ледяное предупреждение, смешанное с гневом. В глазах сверкает высокомерие.
Андрей выпрямляется, уже снова хочет броситься к отцу…
— Перестаньте! — рычу я. Голос на удивление собранный, твердый. — Ты не имеешь права его трогать! — я смотрю на Володю, и впервые за все наше знакомство не узнаю его. Передо мной чужой человек. Холодный, жестокий, безжалостный. — И это тебе нужно отсюда уйти! Не ему. Тебе! И ей, — указываю подбородком в сторону Златы.
Володя мгновение буравит меня взглядом, и... вдруг усмехается. Уголки его губ приподнимаются в кривой, почти насмешливой улыбке. Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но Андрей его опережает.
— Мне здесь больше делать нечего! — рявкает сын, резким движением одергивая черный пиджак, который сбился при толчке.
Он бросает последний взгляд на Злату. Долгий, тяжелый, полный такой гадливости, что та передергивает плечами, будто пытается скинуть его с себя.
— Ну и шадина же ты, — шипит Андрей.
Злата вздрагивает, но молчит. Только плотнее сжимает губы.
— За языком следи! — чеканит Володя.
Андрей переводит на него взгляд, хмыкает, а после разворачивается на каблуках и идет прочь. Но, поравнявшись со мной, останавливается. Я вижу его профиль — жесткий, злой, искаженный гримасой боли. Сын медленно поворачивает голову, смотрит мне в глаза.
— Знаешь, мама... — голос у него севший, хриплый. Андрей смотрит мне в лицо, сглатывает, и я понимаю: сейчас он скажет то, что нельзя будет забыть. — Если честно, это твоя вина.
Я замираю. Во рту ощущается горький привкус. Невольно хмурюсь, не понимая, что имеет в виду Андрей. Сжимаю пересохшие губы.
— Выполняй ты свою женскую функцию, следи за отцом как следует, — сын кривится, будто его самого тошнит от этих слов, но останавливаться не собирается, — и всего этого бы не было.
Я даже не успеваю ничего ответить. Сын резко отворачивается. И, больше не говоря ни слова, уходит.
Я смотрю ему в спину. Наблюдаю, как удаляется его фигура, как она становится меньше, расплывается в пелене, которая застилает глаза. И только когда Андрей скрывается за углом церкви, до меня доходит смысл сказанного им.
Он думает, что это все произошло из-за меня. Он винит во всем меня. Ни Злату, ни Володю. Меня!
В горле начинает першить. В ушах все еще звучат его слова, тяжелые, липкие, въедающиеся в мозг. "Выполняй ты свою женскую функцию". От этих слов внутри оседает что-то мерзкое, холодное.
— Ладно, — голос Володи вторгается в мое сознание, заставляет моргнуть. — Поистерили, а теперь пора возвращаться. Нас, наверняка, уже ищут.
Я медленно поворачиваю голову. Смотрю на мужа. На его спокойное, уверенное лицо. И чувствую, как внутри закипает гнев. Он поднимается откуда-то из живота, горячей волной расходится по груди, сжимает горло. Слишком спокойно Володя обо всем говорит. Словно ничего такого не произошло. Будто не его только что застали за изменой с женой собственного сына.
— Ты не вернешься в церковь, — произношу я неожиданно твердо. Кручусь на пятках к “сладкой парочке”, встаю напротив, загораживая им путь. — Ни ты, ни она.
Слезы застилают глаза. Они жгут, требуют выхода. Но сейчас для них не время. Сейчас нельзя раскисать. Если я заплачу, то проиграю. Покажу, насколько мне больно. И тогда Володя почувствует преимущество.
— Мама, — Аня сильнее сжимает мою руку. Ее пальцы впиваются в мою ладонь, передавая тепло, поддержку, силу. Она здесь. Она со мной. Я не одна.
Володя сужает глаза. Этот взгляд я знаю слишком хорошо. Недовольный. Ему не нравится, что кто-то решил ему перечить.
Плевать!
— Вита, — произносит он вкрадчиво, с нажимом. — Если хочешь о чем поговорить, дождись дома. А сейчас не раздувай из мухи слона. Ничего такого не произошло. Или ты хочешь устроить шоу на потеху всем?
"Ничего такого не произошло".
Его слова врезаются в сердце. Входят, как нож в масло, легко и почти без сопротивления. Ничего такого. Мелочь. Ерунда. Просто поцелуй с другой. Просто предательство. Просто вся моя жизнь, которую я строила тридцать один год, рассыпалась в пыль за одну минуту. Конечно же, ничего такого.
Всматриваюсь в лицо Володи и молчу. Вкладываю в свой взгляд все, что кипит внутри. Все вопросы, на которые нет ответов. Всю боль, которую он только что назвал "ничего такого". Все презрение, которое разъедает меня изнутри.
Мотаю головой. Медленно, едва заметно. И этот человек держал меня за руку буквально двадцать минут назад. Сжимал мои пальцы, когда я плакала над гробом матери. Говорил, что все будет хорошо. А сам... сам уже знал, что скоро будет целовать другую.
— Так, ясно, — Володя разочарованно поджимает губы. Будто я его подвела. Будто это я веду себя неправильно. — Оставьте нас, — он переводит властный взгляд на Аню. — Возвращайтесь в церковь.
— Даже не смей, — впиваюсь в Злату разъяренным взглядом. Она все еще стоит рядом с Володей, словно приклеенная к нему. Бледная, сжавшаяся, но с этим странным вызовом в глазах. — Не смей заходить в святое место и осквернять его своим присутствием.
Мой голос напоминает шипение. Злое, тихое, четкое. Злата вздрагивает.
— Вита, — твердо чеканит Володя. — Не перегибай.
— Не перегибать? — воздух вышибает из груди. Я задыхаюсь от абсурдности происходящего. — Ты сейчас серьезно? Твой сын только что ушел отсюда, потому что узнал, что его жена крутит шашни с его отцом. А я перегибаю?
— Да уж, — Володя вдруг усмехается. Криво, цинично, с какой-то гадливой снисходительностью. — Вот и полезло все нутро наружу. А я думал, ты выше этого. Мудрее.
— Папа! — неожиданно вскрикивает Аня. В ее голосе столько боли и возмущения, что я невольно поворачиваю к ней голову.
— Не лезь! — рявкает Володя, даже не глядя на дочь. — Возвращайся к своему мужу. Тебя это не касается. Ты уже натворила дел!
— Не смей так разговаривать с нашей дочерью! — чеканю я. — И даже не думай перекладывать на нее вину!
Но Володя не обращает на это никакого внимания. Он оборачивается к Злате. Смотрит на нее. Тихо вздыхает — я вижу, как он берет себя в руки, возвращает самообладание.
— Езжай в отель, сними номер, — говорит он ей будничным, почти деловым тоном. — Не стоит сейчас видеться с Андреем. Мы с тобой позже поговорим.
Меня начинает подташнивать.
Отель. Он произнес это так привычно, так обыденно. Словно говорит: "сходи в магазин, купи хлеба". Конечно же, им это знакомо. Наверняка не раз. Наверняка это не первый их разговор о том, где можно спрятаться, где никто не увидит, где можно делать то, что они делают, не боясь быть пойманными.
Желудок сжимается до рези, во рту появляется горький привкус желчи.
Злата косится на меня. В ее взгляде проскальзывает что-то, похожее на сожаление. Но я не знаю, к чему именно оно относится. К тому, что ей стыдно передо мной? Или к тому, что их секрет раскрылся и теперь придется как-то выкручиваться?
Она снова смотрит на Володю. Молчит несколько долгих секунд.
— Я пришлю адрес, — наконец кивает, а потом уходит в противоположную от нас сторону. Ее спина прямая, шаги быстрые. Она даже не оборачивается.
Я не могу оторвать взгляда от того, как Злата удаляется, как ее черное платье обтягивает бедра. И в какой-то момент ловлю себя на мысли, что не чувствую к ней ничего. Пустота. Абсолютная, звенящая пустота. А еще утром я относилась к Злате, как к своей третьей дочери.
Шумно вздыхаю.
Мне тоже здесь больше нечего делать. Заставляю себя выпрямить спину. Разворачиваюсь, но не успеваю сделать и шага.
Володя жестко перехватывает меня за локоть. Пальцы впиваются в руку, сдавливают до боли. Я дергаюсь, но он держит крепко.
— Мы еще не закончили, — цедит муж, нависая надо мной.
Он выше, крупнее, и сейчас, в тени церкви, с этими холодными глазами, он кажется чужим. Незнакомым.
— Мы закончили, — резко оборачиваюсь к нему и смотрю в глаза. Не отвожу взгляд. — Катись за Златой. Здесь тебе делать больше нечего!
— Вита, включи голову, — он наклоняется так близко, что его губы касаются моего уха. — Я глава этой семьи. И уходить, только потому, что ты вдруг решила показать характер, не собираюсь. Так что сделай глубокий вдох и веди себя как достойная жена. Или хочешь, чтобы твоя мать с того света смотрела, как ты позоришь ее похороны истерикой из-за ерунды? Разве она заслужила именно этого? Чтобы ее взрослая дочь вместо скорби перетянула на себя одеяло.
Володя выпрямляется.
Давлюсь воздухом, когда сталкиваюсь с его выжидающим взглядом. Он смотрит на меня спокойно, уверенно. Думает, что я сломаюсь, потому что знает насколько сильно для меня важна мама. И пользуется этим. Давит на мою слабость, на мою боль.
— Да как... — начинаю я.
— Вот вы где? — звонкий женский голос перебивает меня.
Резко поворачиваю голову. К нам быстро идет тетя Марина. Родная сестра моей мамы. Правда, младше нее на десять лет. Они всегда были очень похожи — та же стать, те же черты лица, тот же разрез глаз. Только мама была мягче, добрее. А тетя Марина — жесткая, прямая, всегда знающая, как правильно.
Она подходит к нам, немного запыхавшись, щеки раскраснелись от быстрой ходьбы, черный платок, повязанный на манер косынки, чуть съехал.
— Батюшка вас обыскался. Уже пора идти хоронить…
Тетя Марина осекается на полуслове, когда сталкивается со мной взглядами. Не знаю, что она видит на моем лице. Гнев? Отчаяние? Но в ее глазах проскальзывает сочувствие. Искреннее, душевное, родственное.
От этого становится еще дурнее.
Потому что единственное, в чем Володя прав — сейчас я должна скорбеть по маме, а не по его неверности. Мама ждет. Мама там, в церкви, одна в гробу, а я здесь выясняю отношения с предателем, который точно этого не стоит.
Но в груди все разрывает на части. Одна половина хочет упасть на колени и выть. Другая — вцепиться Володе в лицо.
— Милая, — тетя Марина подходит ко мне, берет мою свободную руку. Аня все еще держит меня с другой стороны. — Давай соберись. Нужно все доделать. Осталось недолго продержаться. Скоро все закончится.
Ее ладонь теплая и сухая. Совсем не такая, как моя — ледяная, подрагивающая.
Тетя Марина абсолютно неправильно понимает мою боль.
Думает, что я плачу по маме. Что я раздавлена горем. Что мне нужна поддержка, чтобы пережить похороны.
Если бы она только знала.
"Прости, мама". — Стыд опаляет щеки. Горячей волной поднимается от шеи, заливает лицо. — "Прости за этот цирк. Прости, что не уберегла твои похороны. Прости, что стою здесь и думаю о нем, когда должна думать о тебе".
Мне хочется выть в голос. Но я лишь сильнее стискиваю зубы. До скрежета, до боли в челюсти. Если я сейчас заплачу — Володя победит. Он решит, что я сломалась. Что его слова подействовали.
— Пойдем, — мягкий голос мужа пробирает до мурашек.
Он дотрагивается до моего локтя. Всего лишь касание, легкое, почти невесомое. Но меня будто бьет током.
Инстинкт срабатывает быстрее, чем я успеваю себя остановить. Резко дергаюсь в сторону, вырываясь ото всех. От Ани, которая вздрагивает от неожиданности. От тети Марины, которая хмурится. От Володи, чья рука повисает в воздухе.
Смотрю на него испепеляющим взглядом.
— Не трогай меня, — рявкаю я. Голос срывается, но звучит громко, четко, чтобы он слышал. Чтобы до него дошло. — И если у тебя есть хоть капля совести — уходи отсюда.
Тетя Марина переводит взгляд с меня на Володю, потом на Аню. Я вижу, как она оценивает ситуацию, сканирует лица, пытается понять, что происходит. Она всегда была такой — быстрой, цепкой, все замечающей.
Володя сжимает губы. На его лице проявляется гнев. Он злится. По-настоящему, глубоко. Создается ощущение, будто он в любой момент может подойти ко мне, схватить меня за шкирку и потащить в церковь силой.
— Оставьте нас на минуту, — тетя Марина говорит твердо, тоном, не терпящим возражений. — Володя, иди займись организацией. Аня, а ты помоги ему.
— Не смей заходить в церковь! — цежу я, глядя на мужа. — Ты слышишь? Не смей!
— Виолетта, — тетя Марина переводит на меня строгий взгляд. В нем столько стали, что я на мгновение теряюсь. — Возьми себя в руки. — Она снова оборачивается к Володе. — Идите-идите. Мы сейчас подойдем, — это звучит уже более мягко.
— Нет... он…
— Хватит! — рявкает она на меня.
Я замолкаю, обескураженная ее напором.
Володя смотрит на тетю Марину, потом на меня. Сжимает челюсти так, что желваки ходят под кожей.
— Бери пример, — цедит он, глядя мне в глаза. — Вот это поведение мудрой женщины.
А после разворачивается и направляется к церкви. Спокойно, уверенно, не оборачиваясь.
— Ты не посмеешь! — шиплю я ему в спину.
Но он даже не вздрагивает. Просто заворачивает за угол и исчезает.
— Аня! — тетя Марина не смотрит на мою дочь. Ее гневный взгляд прикован ко мне.
Аня переминается с ноги на ногу. Смотрит на меня, на тетю, снова на меня. В ее глазах растерянность и беспокойство.
Тихо вздыхаю. Не хочу, чтобы она оказалась между нами. Не хочу, чтобы тетя Марина сорвала на ней злость. Аня точно здесь ни причем.
— Иди, милая, — говорю как можно спокойнее. — Мы скоро придем.
Аня еще мгновение топчется на месте. А после все-таки уходит. Быстро, почти бегом, словно боится, что может передумать и остаться.
Проходит секунда. Две. Три.
Тетя Марина стоит напротив и сверлит меня осуждающим взглядом. Такими же глазами, как у мамы. Такими же — но чужими. Мама так никогда на меня не смотрела. Мама всегда меня понимала.
— И что ты здесь устроила? — цедит тетя Марина. В ее голосе лед и металл. — Если у тебя истерика — умойся и приди в себя. Нашла где выяснять отношения — на похоронах у матери. До дома потерпеть не можешь? Вообще совесть потеряла?!
— Он изменил мне! — выпаливаю, не задумываясь. — Прямо здесь, на этом месте с…
— Да хоть с кем угодно! — тетя Марина взмахивает рукой. — Вита, ты в своем уме? Где твои мозги? Где твое сердце? — На ее лице появляется разочарование. Горькое, подавляющее. — Разве тебя мать не учила, что любые ссоры должны быть за закрытыми дверями дома, а не на всеобщем обозрении? Или хочешь, чтобы все это увидели? Вот будет развлечение!
Резко втягиваю воздух. Открываю рот, чтобы ответить, но она не дает.
— Да и захотел Володя кого-то помоложе — имеет право. Он мужик видный. Если бы все из-за такого расходились, у нас бы семей сейчас не осталось вообще.
Я смотрю на нее и не верю своим ушам. Это говорит родная сестра моей матери? Это говорит женщина, которая должна меня понять, поддержать, обнять? Она, словно, не понимает масштаба произошедшего.
— Тетя Марина…
— Ты гордыню свою поумерь, — она не дает мне договорить. — Это, вообще-то, смертный грех. Твоя мать любила Володю. Сколько он ей помогал? И мне? Сколько сделал для нашей семьи? Так что не смей гнать его отсюда.
Тетя Марина лезет в карман черного пальто, достает оттуда белоснежный носовой платок и сует его мне в руку. Идеально сложенный, накрахмаленный, пахнущий свежестью.
Я невольно беру его. Сжимаю в кулаке эту белоснежную ткань, которая выглядит сейчас слишком неуместной в черных красках, покрывшими весь мир.
— Побудь здесь, прорыдайся, если тебе так надо, — тетя Марина строго смотрит мне в глаза. — А потом соберись и возвращайся с гордо поднятой головой. — Она делает паузу. Сжимает губы в тонкую линию. — А если уж так переживаешь из-за измен Володи, то придумай, как его заинтересовать вновь. Чтобы он от тебя больше никуда не делся. Твоя мать вон тоже включила гордость и страдала потом в одиночестве, когда от нее твой отец ушел. Не повторяй ее ошибок. Будь мудрее.
— Что вы несете? — спрашиваю почему-то шепотом.
— Лучше Володи в твоей жизни никого точно не будет, — тетя Марина тычет указательным пальцем мне в грудь. — И вообще, давай честно, возможно, кроме Володи никого уже и не будет. Возраст, знаешь ли, не тот. Тебе пятьдесят второй год все-таки. Кому ты нужна кроме него? Будь благодарна, что не бросает тебя.
Она отступает на шаг назад. Смотрит на меня пристально, оценивающе. Я отвечаю твердым взглядом.
Повисает гнетущая пауза.
— Вита, послушай меня внимательно, — наконец произносит тетя Марина. В ее словах звучит угроза. — Если ты все-таки решила устроить скандал, то лучше сама уходи. Потому что тогда именно тебе здесь нечего делать. А мы без тебя как-нибудь справимся. Не выставляй себя посмешищем.
На этом тетя Марина разворачивается и быстро исчезает за поворотом.
А я остаюсь одна. Стою посреди этого кошмара, сжимаю в руке белоснежный платок и не верю, что все это происходит со мной.
***
Если вам понравилась история, рекомендую почитать книгу, написанную в похожем стиле и жанре:
"После развода. Измены в пределах семьи", Жанна Никитина ❤️
Я читала до утра! Всех Ц.