«Если ты это читаешь — значит, пекарь опять забыла положить мне в миску двойную порцию масла. Или просто решила подглядеть за моими мыслями. Что ж, смотри. Но не вздумай смеяться. Или, того хуже, умиляться. Терпеть не могу, когда умиляются.»
Знаете, каково это — быть единственным, кто помнит всё? Нет, вы не знаете. Даже Варвара Петровна помнит только то, что написано в книгах. А я помню запахи. Я помню, как пахла печь в тот день, когда Алхимик впервые сунул свой нос в Сонливый Перекрёсток. Пахло не корицей. Пахло страхом, горелой бумагой и ещё холодом — каким-то металлическим, мертвящим, хотя на улице было лето. Я тогда спрятался под диван и не вылезал три дня. Агата носила мне туда молоко в блюдечке и гладила: «Тише, Кренделек, тише».
Агата умела гладить. И она знала, что я не просто зверёк с хвостом-выпечкой. Она знала, что я — память Дома. И никогда не просила меня быть милым или пушистым. Просто принимала моё ворчание и наливала свежего молока.
Сейчас на её месте эта. София. И сначала я был уверен, что она всё испортит. Я сидел на лестнице в ту ночь, когда она переступила порог. Думал: ну, сейчас заорёт, увидев живую вешалку, или начнёт колдовать — громко, пафосно, как все эти столичные маги. Она не заорала. Просто стояла и улыбалась. Тихо, удивлённо, словно ребёнок, нашедший в сугробе цветок. Я подумал: может, не всё потеряно.
А потом она полезла на кухню. О, это было зрелище! Она умудрилась сжечь даже воду. Я не знаю, как можно сжечь воду, но она смогла. И я точно понял: катастрофа. Спрятался под стол, затаил обиду на неделю, перестал с ней разговаривать даже мысленно. Но она не сдавалась. Пекла снова и снова. И каждый раз — чуточку лучше. Я видел, как она плачет над очередным провалом, вытирает слёзы мукой и начинает заново. И постепенно начал… слушать. Не осуждать, а слушать.
Самое страшное случилось не тогда, когда она нашла портрет родителей. И не тогда, когда инспектор пришёл с ордером. А в тот вечер, когда она вернулась от Льва, с мокрыми глазами, и сказала, глядя на меня в упор: «Я не могу без тебя, Крендель. Прости, что я такая непутевая. Но я люблю вас. Обоих».
Я фыркнул и отвернулся, чтобы она не видела, как у меня под шерстью что-то сжалось и стало тёплым. Потому что я вдруг понял: она не собирается заменять Агату. Она собирается быть собой. И это оказалось даже лучше. Агата никогда не ошибалась в рецептах, но Агата никогда не смотрела на меня так, будто я — не просто хранитель, а друг. София смотрела. И я проиграл. Сдался. Признал в ней Хозяйку не потому, что она испекла идеальный пряник, а потому что пришла в тот вечер, когда Дом бунтовал, села на холодный пол, прижала меня к себе и сказала: «Я больше никогда не брошу. Честно». Я поверил. Идиот.
Сейчас, полгода спустя, магия ушла — печь больше не гудит сама, я не могу говорить с каждым встречным. Только с ней, со Львом и иногда с родителями. Для остальных я просто забавный зверёк, который фыркает и требует булочки. И знаете что? Мне почти не грустно. Потому что когда ты думаешь вслух — люди слушают не слова, а интонации. Слышат ворчание, сарказм, колкости. А когда ты молчишь — они смотрят в глаза. И видят то, что ты не можешь сказать.
А я, если честно, стесняюсь того, что хочу сказать. «Ты хорошая, пекарь. Спасибо, что не бросила. Спасибо, что терпишь мои выходки. И за масло спасибо — даже когда делаешь вид, что забываешь, я знаю: ты кладёшь его специально».
Всё это я, конечно, никогда не скажу вслух. Но иногда, когда она засыпает в кресле с книгой, а за окном мерцают сонные камни, я подхожу и трусь о её ногу. Она открывает глаза, гладит меня между ушами и шепчет: «Спокойной ночи, Крендель». И тогда я мурлычу. Не потому что я добрый. А потому что это — единственный способ сказать ей правду, не произнося ни слова.
Мурлыканье — это моё «я тебя люблю». Не надейтесь услышать это внятно. И не вздумайте записывать в дневник.
P.S. Масло всё-таки закончилось. Кто не понял намёка, тот не достоин даже моего ворчания.
P.P.S. Если вы читаете это в моём присутствии — сделайте вид, что ничего не заметили. Иначе обижусь и уйду жить к Игнатию. Или к Пончику.
P.P.P.S. Не уйду. Я здесь. Навсегда.
