оглавление канал, часть 1-я
Аргус кинулся к калитке, услышав звук подъехавшей машины. Встав на задние лапы, опершись на прочный (слава богу, что прочный) забор, пёс мотал хвостом и счастливо поскуливал. Но стоило только из машины выйти Максиму, как собака глухо заурчала и начала гавкать. Неторопливо так, размеренно, солидно.
— Вауф, вауф…
Эхо разнесло этот звук по окрестности глухим: «Уф… уф…».
Я обернулась к парню, замершему около машины:
— Погоди, я его сейчас в бане закрою, тогда пройдёшь. — Уже сделав несколько шагов к калитке, я вдруг остановилась и, чуть обернувшись, спросила: — Интересно, не знаешь, чего это мой пёс тебя так невзлюбил, а?
Максим, потоптавшись на месте, словно готовясь в любой момент сорваться, если я не удержу Аргуса, пожал плечами, а потом, хитро прищурившись, с насмешкой ответил:
— Наверное, конкурента чует… — И совершенно по-дурацки мне подмигнул.
Я, фыркнув в ответ, направилась во двор. Тоже мне, «конкурент» выискался. Интересно, что он этим хотел сказать? Конкурент в чём?
Пёс упирался, но всё-таки шёл за мной, недовольно урча и постоянно оглядываясь назад. А я его увещевала:
— Аргус, имей совесть… Человек в гости пришёл, а ты на него кидаешься, словно он разбойник какой! Веди себя прилично, пожалуйста. А то мне за тебя уже стыдно становится…
Но собака внимать моим уговорам даже не планировала, продолжая урчать и сердито сверкать глазами в сторону калитки. Закрыв пса в предбаннике, я громко крикнула:
— Максим! Можешь проходить!
В это время на крыльце появилась Зойка. Встревоженная и хмурая, она куталась в старенькую шаль и, часто моргая на свету, точно сова, вглядывалась в темноту.
— Васька, это ты? А какой ещё Максим? – Голос настороженный, почти испуганный.
Я только тяжело вздохнула. Да… Запугали Зойку окончательно. Она теперь и собственной тени готова испугаться. Подходя к крыльцу, я проговорила:
— А Максим — тот самый, который нас из сада деда Анисима гонял. Спорю на что угодно, ты его сейчас и не узнаешь…
Зойка хмуро глянула на меня и скорчила кислую физиономию, на которой явно читалось: «Нашла время для гостей!» Я только плечами пожала. Мол, что поделаешь, жизнь-то продолжается.
Максим тут же вынырнул из темноты и, встав в круге света, радостно и не к месту торжественно проговорил:
— Ну здравствуй, Зоя! Не узнала?
Я про себя хмыкнула. Вот, блин! Ещё бы в пояс поклонился!
Зойка, чуть склонив голову набок, рассматривала гостя, и хмурое выражение её лица медленно менялось на удивлённо-восторженное. Наконец, разглядев парня, можно сказать, со всех сторон, она пропела:
— Максимка, ты что ль? Тебя и не узнать! Вон какой богатырь-красавец вымахал. — И суетливо добавила, глядя строго на меня: — Ну, чего гостя на пороге держишь?! Зови в дом. У меня уже и ужин готов.
От такого наглого «наезда» я даже на несколько мгновений растерялась. Это, значит, я его тут «держу», а вовсе не она его разглядывает! Надо же!
Мы всей гурьбой ввалились в дом, на несколько минут создавая у порога суету с раздеванием и разуванием. Зойка тут же кинулась собирать на стол, щебеча без остановки и время от времени поглядывая на меня со значением. Понятно… И эта туда же: сватать собралась, не иначе. Я скорчила сестре злобную физиономию и отправилась мыть руки.
За ужином в основном говорили Зойка и Максим. Сначала были воспоминания детства, потом сестрица плавно перешла на настоящее: мол, где учился, не женат ли, какие планы на будущее. Ну и всё в таком духе. Было совершенно очевидно, куда она клонит. Ещё немного, и сестрица перейдёт к прямому сватовству. Я в беседе почти не участвовала. Жевала молча, стараясь не замечать значительных взглядов, кидаемых время от времени на меня — причём с обеих сторон.
Когда ужин закончился и мы приступили к чаепитию, я в несколько больших глотков выпила свой чай и стала подниматься из-за стола. На вопросительно-возмущённые взгляды сестры без особых словесных изысков пояснила, что завтра, между прочим, некоторым на работу с утра пораньше.
Максим тут же поднялся и начал что-то лепетать про тяжёлый день, усталость и завтрашний рабочий день. Я проводила его до калитки, вяло поинтересовавшись:
— Может, тебя до дома подбросить?
Он замахал руками:
— Чего ты? Я тут пешочком быстро добегу. Тем более после такого сытного ужина будет полезно прогуляться на свежем воздухе. А тебе действительно нужно отдохнуть. Вид у тебя уставший. Спасибо за ужин. Зойке передай, что готовит она мастерски. Давненько я такой вкуснятины не едал. — И добавил с непонятной, вроде бы, укоризной, обращённой ко мне: — А то я так быстро ушёл, что сам не успел как следует её поблагодарить.
Особо этим не озадачиваясь и не испытывая никакого чувства вины, я кивнула головой:
— Обязательно передам. Ну всё… До завтра. Пошла пса выпускать.
Махнула рукой и, не оглядываясь, направилась в сторону дома.
Из предбанника доносился слабый скулёж Аргуса. Я подошла к двери и тихо прошептала, присев на корточки:
— Потерпи, Аргус… Я тебя чуть позже выпущу. Дело у меня серьёзное, а ты всё испортить можешь.
Пёс за дверью тяжело вздохнул, но скулить перестал. Для осуществления моих планов свободно бегающий по двору Аргус был только помехой.
В доме Зойка завела свою ожидаемую песню на тему «какой приятный молодой человек». Потом, глянув на меня со значением, проговорила настойчиво:
— И не женат, между прочим…
Я только отмахнулась:
— Угомонись! Не до молодых «человеков» мне сейчас. Вот с твоей историей разберёмся, а там посмотрим. — И, понимая, что этим поток Зойкиных излияний не остановить, добавила коротко: — Если тебе помогать с посудой не надо, я — спать. День был тяжёлый.
Зойка даже растерялась. Хлопнув на меня ресницами, она со слабым возмущением спросила:
— Как это «спать»? А обсудить ситуацию? Я ж тут не обеды готовить приехала. Славку же надо выручать!
Я тяжело вздохнула:
— А у нас есть что обсуждать?
У Зойки затряслись губы, и брови сложились жалостным домиком.
— Нечего… В том-то и дело, что нечего… Я уже несколько дней здесь, а мы ни на шаг не продвинулись в поисках прадедовых записей… — Она опустилась на лавку и как-то совсем безнадёжно спросила: — Васька, ну что делать-то, а?
Я, разумеется, кинулась её успокаивать. В общем, разговор вышел коротким, по-бабьи дурацким и совершенно бесперспективным. В итоге я пообещала, что ещё раз съезжу к Прасковье и попробую у неё что-нибудь выяснить. На том и разошлись по своим комнатам.
Разумеется, спать я не собиралась. Посидела немного в темноте на краешке кровати, дожидаясь, пока Зойка утолчётся. Когда в доме всё стихло, я вышла на цыпочках из комнаты, взяла свои ботинки, с вешалки — старенький тулуп и вернулась обратно в спальню.
Тот, кто охотился за ключом, вполне мог наблюдать за выходом из дома. Тем более, что над крыльцом горела лампочка и любой, кто входил-выходил, был как на ладони. Поэтому комнату я покинула через окно, стараясь производить как можно меньше шума. Пригибаясь, будто индеец в дозоре, я мелкими гусиными шажками просеменила за угол дома, куда не доставал свет от крыльца, мысленно ругая электриков, которые так не вовремя включили свет.
Стоя в темноте, я обулась, натянула полушубок и, перехватив поудобнее карабин, стала осторожно, кружным путём через огород пробираться в сторону кузницы.