Марина стояла у окна. Восемь утра, суббота. Во двор въехала знакомая серебристая «киа».
Лариса вышла первой, потом Кирилл с рюкзаком, потом Соня с пакетом, из которого торчал плюшевый заяц. Марина закрыла глаза. Считать начать не успела.
– Мариш, открывай, это мы! – голос в домофоне был бодрый, как у ведущей утреннего шоу.
Нажала кнопку. Руки пахли корицей, только что сняла с плиты шарлотку. Для Андрея. Сегодня они собирались к его родителям, повод был отдельный: ровно пять лет со дня свадьбы.
Дверь хлопнула. В прихожую ввалился детский ветер.
– Тётя Марина, я хочу блинов! – Соня ткнулась лбом ей в живот.
– Я не хочу блинов, я хочу в приставку, – Кирилл уже стаскивал куртку на пол.
– Мариш, ты солнце, – Лариса быстро поцеловала её в висок. – Мне срочно, срочно, я тебе говорила.
– Ты не говорила.
– Говорила. В четверг.
– Лариса, мы сегодня…
– До вечера, хорошо? Максимум до девяти. Витя в Казани, мама его в санатории, ну куда мне их?
Она уже пятилась к двери, на ходу поправляя серьгу. Марина посмотрела на неё, и внутри шевельнулось то знакомое, плотное, что шевелилось уже шестой раз за месяц.
– Мы с Андреем едем к твоим родителям. К четырём.
– Ой. – Лариса замерла на секунду. – А детей с собой возьми. Мама обрадуется.
– Лариса.
– Всё, целую, побежала.
Дверь закрылась. На лестничной клетке зацокали каблуки. Быстро, деловито, без оглядки.
Андрей вышел из душа, вытирая голову полотенцем.
– Кто приходил?
– Твоя сестра.
– А, – он посмотрел в коридор, увидел рюкзак Кирилла и запнулся. – Опять?
– Опять.
– Ну, ничего. Поиграют с дедом, бабушкой.
Марина ничего не ответила. Поставила шарлотку на подоконник, остывать. Пахло корицей и яблоками. Кирилл уже включил телевизор в гостиной, громко. Соня тянула её за рукав.
– Тёть Марин, а ты обещала помочь с косичками.
– Я?
– Да. В прошлый раз.
В прошлый раз было три недели назад. Марина присела перед ней на корточки. Девочка смотрела на неё глазами Ларисы. Большими, серыми, уверенными, что всё дадут. Марина достала гребешок.
В это время из гостиной раздался грохот. Кирилл уронил вазу. Ту самую, керамическую, которую ей подарила мама на новоселье.
– Я нечаянно!
– Я вижу.
Андрей вышел, посмотрел, вздохнул.
– Ну, ваза же. Купим новую.
– Это мамина.
– Мариш, ну что ты, при ребёнке.
Она молча собрала осколки в ведро. Соня сзади спросила:
– А косички?
К обеду Кирилл сломал пульт. К трём Соня пролила сок на белое кресло. К четырём Лариса прислала сообщение: «Задерживаюсь часа на два, ну вы уже у наших, да?»
Марина стояла в ванной и смотрела в зеркало. На висках две седые нитки. Она их раньше не замечала. Или замечала и забывала.
– Андрей, – позвала она.
Он появился в дверях.
– Мы никуда не поедем. Я не поеду.
– Мариш…
– Ты поезжай. Я останусь с детьми.
– Ну давай все вместе.
– Лариса сказала, мама обрадуется. Пусть обрадуется тебе.
Он смотрел на неё. Губы сжал, потом отпустил.
– Это обидно.
– Мне тоже.
Он ушёл одеваться. Вышла к детям. Соня смотрела мультик, Кирилл ковырял диван вилкой.
– Положи, – сказала Марина.
Он положил.
Вечером Лариса приехала в половине одиннадцатого. Духи новые, сумка новая, настроение отличное.
– Ой, я с девочками чуть-чуть посидела, просто отдохнула, ты не представляешь, как мне было нужно. Спасибо, солнце. Ты моя палочка-выручалочка.
– Лариса.
– А? – она уже натягивала на сонную Соню шапку.
– Я сегодня не поехала к твоим родителям. Из-за этого.
– Мариш, ты что, обиделась? Ну перестань. Это же семья.
Это же семья. Эту фразу Марина слышала столько раз, что уже не могла отличить её от звука закрывающейся двери.
Прошла неделя. Во вторник позвонила свекровь.
– Марина, ты почему не пришла?
– Я приболела.
– Андрей сказал, ты не захотела.
– Он так сказал?
– Он сказал, настроения не было.
Марина помолчала. За окном шёл мелкий серый дождь.
– У меня было настроение, Нина Павловна. Просто не было сил. Лариса утром привезла детей, они были у меня до одиннадцати.
– Ну так надо было привезти их с собой!
– Я…
– Марин, ну что ты, в самом деле. Дети это же радость. У тебя пока своих нет, побудь с чужими, нагуляешься.
Последнюю фразу свекровь уронила легко, как ключи на столик. Марина опустила трубку. Постояла у стены. Слёзы не пошли. Было сухо и тихо, как в выключенной комнате.
Вечером она сказала Андрею:
– Твоя мама считает, что раз у меня нет своих детей, я должна радоваться чужим.
– Она не это хотела сказать.
– А что?
– Ну... она просто так сказала.
– Просто так ничего не говорят, Андрей.
Андрей отвернулся к ноутбуку. Она посмотрела на его спину. Спина была знакомая, родная, и одновременно чужая, как у человека из очереди.
Через три дня Лариса позвонила в восемь утра.
– Мариш, выручай. Садик закрыли на карантин, а Кирюше тренировка.
– Лариса.
– Я отвезу Кирюшу, потом Соню тебе, хорошо? Я в девять буду.
– Лариса, стой.
Но Лариса уже говорила про тренера, про группу, про абонемент. И было понятно: никакого «стой» она не слышит. Не хочет слышать. Если услышит, придётся что-то менять.
– Лариса. Я сегодня не могу.
– Что?
– Я не могу взять Соню.
– Мариш, ты чего. Ну ты же дома.
– Я дома, но я не могу.
– У тебя что-то случилось?
– Случилось. Я не хочу.
Пауза. Марина слышала, как на том конце шипит чайник.
– Ты не хочешь, – повторила Лариса ровным голосом. – Ну хорошо. Запомню.
И положила трубку.
В тот день Марина впервые за полгода вышла просто так, без цели. Купила себе кофе в стаканчике. Села на лавочку у реки. Смотрела, как катер режет воду. Возвращаться домой не хотелось.
Вечером Андрей сказал:
– Лариса звонила маме. Сказала, ты ей нахамила.
– Я не хамила.
– Она плакала.
– А я, по-твоему, что делаю?
Он молчал.
– Андрей. Ты хоть раз за пять лет сказал сестре, что так нельзя?
– Мариш, ну они без отца росли. Папа работал на два города.
– Я тоже росла без многого. Я не свалю своих детей на чужих тёток.
– Лариса тебе не чужая!
– А я ей кто?
Он не ответил. Встал, налил себе воды, выпил. Поставил стакан на стол аккуратно, как будто от этого что-то зависело.
В субботу Марина собрала сумку. Не чемодан, небольшую, дорожную. Бельё, зубная щётка, книжка, телефон с зарядкой. Поезд до Пскова отходил в семь вечера. Там жила её мама.
– Ты надолго? – спросил Андрей.
– Не знаю.
– Мариш…
– Мне надо подумать. Без тебя, без твоей сестры, без твоей мамы. Одной
Он сел на кровать. Посмотрел на неё снизу вверх.
– Ты вернёшься?
– Вернусь, если смогу.
Она закрыла дверь мягко, без стука. Лифт поехал вниз. В лифте пахло чужими духами и дождём.
В Пскове было тихо. Мать ни о чём не спрашивала первые два дня. На третий, за завтраком, налила дочери чай и сказала:
– Рассказывай.
Марина рассказала. Про Ларису, про Соню и Кирилла, про вазу, про свекровь, про «у тебя пока своих нет». Мать слушала, подперев щёку рукой. Когда Марина закончила, мать спросила:
– А Андрей?
– Андрей их любит. Он их не отпустит.
– А тебя?
– Я не знаю, мама.
Мать встала, подошла, поцеловала её в макушку. От матери пахло валерьянкой.
– Поживи, – сказала она. – Сколько надо, столько и живи.
Марина осталась на три недели. Ходила в библиотеку, где когда-то выдавали её первые книжки. Гуляла по валу. Помогала матери полоть грядки. По вечерам они смотрели старое кино, и Марина ловила себя на том, что впервые за долгое время смеётся, не думая, что скажут о её смехе.
Андрей звонил. Сначала каждый день. Потом через день. Потом раз в три. Он не ругался, не требовал. Он говорил спокойно, и в этом спокойствии Марина слышала что-то новое. Он начал думать.
На двадцать второй день раздался звонок. Незнакомый номер с московским кодом.
– Марина, это я.
Лариса. Голос был другой. Тише, медленнее, без привычного напора.
– Слушаю.
– Ты где?
– Далеко.
– Андрей мне сказал.
– Что сказал?
– Всё сказал. – Лариса помолчала. – Я хочу извиниться.
Марина прислонилась к стене. В кухне мать гремела чашками, делая вид, что не слушает.
– Марина, я... – Лариса запнулась. – Я не думала, что так будет. Думала, но мне было удобно не думать. Понимаешь?
– Понимаю.
– Я со всеми так. С мамой так. С Витей так. Мне привозят, я сижу. Мне нужно, я прошу. И никто не отказывает.
– Я отказала.
– Да. И я подумала: а как же я. А потом подумала: а как же ты. Первый раз за, наверное, лет пять, подумала, а как ты.
Марина молчала. За окном дрозд на берёзе что-то сосредоточенно долбил.
– Соня тебя зовёт, – сказала Лариса. – Спрашивает, почему тётя Марина не приходит. Я не знаю, что ей отвечать.
– Скажи правду.
– Что я плохая сестра?
– Скажи, что тётя Марина уехала к своей маме. И что вернётся, когда захочет.
Лариса заплакала. Тихо, без театра. Марина слушала этот плач и не знала, что с ним делать. Было жалко. И не жалко. И как будто сразу всё.
– Лариса.
– Да.
– Я вернусь. будет все не так как раньше.
– Как?
– Не как нянька. Как Марина.
В Москву она приехала через неделю. Андрей встретил её на вокзале. Постарел. Или просто устал. Он взял сумку и ничего не сказал, пока они не дошли до машины.
– Я говорил с Ларисой, – сказал он, заводя двигатель.
– Я знаю.
– И с мамой.
– И?
– Мама обиделась. Потом подумала. Позвонила мне и спросила, всё ли у нас нормально.
– А ты?
– Я сказал, что у нас не нормально. И что это моя вина тоже.
Марина посмотрела на него. Он смотрел вперёд, на светофор. Профиль был знакомый. Родной. Но теперь чуть-чуть другой
– Спасибо, – сказала она.
Лариса пришла в следующую субботу. Одна, без детей. Принесла пирог, сама пекла, это было видно по корке, подгоревшей с одного бока. Они пили чай втроём, долго, неловко. Потом Андрей ушёл в комнату, оставил их.
– Мариш, – сказала Лариса, – я не прошу, чтобы всё было как раньше.
– Хорошо
– Я прошу, чтобы мы просто попробовали заново. Я не умею по-другому. Но я учусь.
– Я тоже учусь.
– Чему?
– Говорить «нет». Это оказалось трудно.
Лариса улыбнулась краем рта.
– Научишь?
– Поучимся вместе.
Она положила ладонь на стол. Марина посмотрела на эту ладонь. С колечком, с тонкой царапиной у запястья. Сестра мужа. Чужая женщина. Родная женщина. Всё сразу.
Марина не накрыла ладонь своей. Не сейчас. Но чайник снова поставила, третий раз за вечер. И это уже что-то значило.
Через месяц Соня приехала на день рождения. Одна, с мамой. Лариса позвонила за два дня и спросила: «Можно?» – а не сказала: «Я привезу».
Соня вошла, увидела Марину и остановилась в дверях.
– Тёть Марин.
– Соня.
– Ты вернулась?
– Вернулась.
– А косички?
Марина присела, достала гребешок из ящика. Тот самый. Он всё это время лежал там и ждал.
– Давай, – сказала она. – Две косички. С лентами.
Девочка кивнула и села перед ней на пол. За окном был март, мокрый, тёплый, пахло землёй. Лариса стояла в дверях и смотрела. Молчала. И это молчание было совсем не такое, как раньше.
Это было молчание человека, который услышал, что есть не только ее желания.