Чаще всего хлюздила Лиля Мосина. Чуть не каждый день. Только выйдут на улицу подружки, только играть начнут. Так Лиля сразу хлюздить начинает. То в “выжигало” ее несправедливо мячом стукнули, то в “резиночку” она не проигрывала. “Ничего я не задевала ногой, - говорила Лиля, - это вам показалось! Вам, может, к глазнюку бы походить! Я лично не задевала ногой, а они наговаривают!”
И всегда так. Проиграет Мосина - и давай плечиком дергать, ножкой тонкой дрыгать. То есть, хлюздит. Слезы льет. Слезы у Лили крупные и прозрачные. Из круглых и голубых глаз капают очень красиво - будто дождик грибной из летнего неба. Слезы капают, вид несчастный. Покажет всем свой грибной ливень - и бежит в сторону родного дома.
И все сразу бежали за хлюздой следом, и обнимали ее, и упрашивали вернуться. Потому что без нее дальше никак. А хлюзда сразу не сдавалась. Хлюзда роняла громадные и прозрачные слезины, прикрывала лицо руками, мотала головой отрицательно и застывала на входе в подъезд. Все ее от двери тащили за руки. А она все равно порывалась скрыться в домашней обстановке на веки вечные. "Пустите, - тонко пищала Лиля, - я ничего лично не задевала!"
А уж если в “казаки-разбойники” ее с тучной Инессой в команду засунут по считалке, так тут натуральная трагедия начинается. Обидится Мосина Лиля, ножкой дрыгнет и слезами все зальет.
“Всегда со мной так, - носом швыркнет, - и каждый меня обидеть хочет. Сами бы с улиткой этой бегали. Я, может, с Риткой Горбатовой в команду хотела. Мы с ней соседи ближайшие. Я, может, каждый раз в “казаках”, а мне в “разбойники” охота с Риткой”.
С Риткой все в команду хотят - бегает она быстро и во всех подворотнях прекрасно ориентируется.
А с Инессой никто в команду не хочет. Медлительная она, бежит, охает, иногда и запнется на ровном месте. Хотя и веселая она девочка. Но это для игры в "казаки-разбойники" значения не имеет.
Лилю Инесса утешает изо всех сил. Боится, что совсем ее из игры выставят.
- Я, - говорит, - сегодня ужасно быстро бегать уже буду. Честное слово. Я такие места теперь знаю - ни одна собака нас не найдет. Вот увидишь.
А Лиля Мосина на Инессу посмотрит косо и вновь слезами заливается. “Другую, - говорит, - считалку давайте. Чтобы я с Риткой в разбойниках оказалась”.
И Ритка тогда считать начинает не сильно честно. Ей, в конце концов, очень приятно таким главарем разбойным быть, к которому все в шайку просятся.
Шишел, мышел, пер…ул, вышел
Надел шляпу и ушел.
Ни мамаши, ни папаши, ни кудрявенькой Наташи-иии…
“Наташи-и-и” Ритка тянет как следует. Тычет пальцем в Мосину. Чтобы Лилька не хлюздила, а убегала разбойником под ее чутким руководством.
Клюшкина за Мосиной никогда не бегала. Не то чтобы она принципиально была против Лили. Или против хлюздения. Она смотрела на рыдающую Лилю, на Ритку, которая тянула подружку за руку, на Иру, которая заглядывала Лиле в плачущий глаз, которым та подсматривала сквозь растопыренные пальцы. На других девочек, которые клялись скакать через резиночку похуже и тоже Лильку Мосину тянули играть. Будто без Лильки им уж совсем не играется.
И в глубине души Клюшкиной хотелось, чтобы Мосина хоть раз в жзни не уговорилась. А убежала на свой седьмой этаж, заливаясь слезищами. А потом сидела бы дома - и смотрела с завистью на детей, которые гуляют, а не хлюздят. И Мосиной бы тоже страшно хотелось побегать, но она бы не пожелала позориться. И в следующий раз головой думала заранее: хлюздить ей или нет.
А еще поглубже - в самой-самой глубине - хотелось Клюшкиной наконец-то похлюздить самой. Обидеться на какую-нибудь ерунду и зареветь. И пусть бы крупные слезы падали из глаз. А потом, убедившись, что все эти слезы рассмотрели, бежать в сторону подъезда. Но бежать не сильно быстро. Бежать умеренно - чтобы подружки догнали. Потом замереть у двери в подъезд. Прикрыть глаза ладонями - и сквозь пальцы подглядывать: все ли собрались упрашивать? И если все, то ладони от лица не убирать ни за что. Ее бы уговаривали. “Вернись играть, - говорили бы ей, - без тебя нам играть скучно. И не просто скучно, а даже противно. Чем мы тебя обидели? Ах, вот этим! Так мы больше не будем”.
А Клюшкина бы дергала ногой и плечами. А насладившись упрашиваниями, неохотно отправлялась скакать в “резиночку” дальше.
Случая начать хлюздить все никак не выдавалось. В “выжигало” мяч никак не мог попасть в Клюшкину. Хотя она старалась - стояла бараном на одном месте. “Да выбейте меня уже, - думала Клюшкина, - сколько я стоять бараном могу? Швырните мячом уже как следует”. Но не везло. Тогда Клюшкина прыгнула на мяч сама. Догнала и прыгнула.
Далее следовало дернуть ногой и красиво зарыдать. Но рыдать не получалось. В ситуациях, когда пустить слезу было просто необходимо, Клюшкина представляла себе жалостливые истории о животных. Слеза выдавилась почти сразу. Но на Клюшкину никто не смотрел и слезы, с таким трудом полученной, не заметил. Тогда она прикрыла лицо ладонями - так делала Лиля Мосина - и побежала в сторону подъезда. Чутко прислушивалась - бегут ли за ней?
- Если ты домой, - крикнула Ритка, - то попить вынеси!
Клюшкина добежала до подъезда - в полном одиночестве. Никто за ней не бежал. Никто не упрашивал. Не умолял вернуться.
И слезы полились уже самые настоящие. Рыдала она не так красиво, как Лилька. Слезы не бежали грибным дождем. Просто краснел и распухал нос.
Клюшкина, утирая красный нос, отправилась домой. И смотрела во двор из кухонного окна, спрятавшись за шторой. Лиля Мосина скакала вокруг Ритки. Все остальные тоже скакали - делились на команды. Кто с Риткой, а кто с Инессой.
- Выходи! - крикнула Ритка в окно. - У нас в “казаках” народу не хватает!
Клюшкина спряталась поглубже. А пусть знают!
“Даже похлюздить не дано, - подумала она, - просто не дано”. И больше не хлюздила никогда.