Часть первая. ПРОВИНЦИАЛЬНЫЕ НРАВЫ
Глава 1. Отражение в окне
Дождь начался после полудня — мелкий, сентябрьский, он шептал что-то унылое, приникая к оконным стёклам, и от этого звука в доме судьи Бертена становилось ещё тоскливее. Альбер Бертён, председатель суда города Руана, стоял у окна своего кабинета, заложив руки за спину, и смотрел, как капли, срываясь с карниза, разбиваются о булыжник мостовой.
Он был высок, сухощав, с лицом, на котором годы судейской службы прорезали глубокие, как ножевые раны, морщины. В свои пятьдесят он всё ещё носил траур по жене, умершей три года назад от чахотки, и этот траур проявлялся не столько в чёрной повязке на рукаве, сколько в выражении его глаз — усталом, отстранённом, словно он постоянно видел перед собой нечто, недоступное окружающим. В городе его уважали, но не любили. Уважение — удел тех, кто внушает страх, а любовь — тех, кто умеет прощать. Бертён прощать не умел.
— Господин судья, — раздался голос за спиной.
Он обернулся. В дверях стоял его секретарь, молодой человек с прыщеватым лицом и вечно испуганными глазами, которых Бертён, впрочем, не замечал, как не замечают предметы обстановки.
— Вам письмо. Доставлено с нарочным.
Бертён взял конверт — плотный, с вензелем, от которого за версту разило дорогими духами и дурным вкусом. Почерк был женский, нервный, с резким наклоном вправо, словно писавшая торопилась или боялась, что её прервут.
«Господин судья,
Я вынуждена обратиться к Вам, хотя и знаю, что не имею на это права. Речь идёт о смерти моего мужа, Шарля Дюбуа, скончавшегося в прошлом месяце при обстоятельствах, которые я не могу назвать иначе как подозрительными. Полиция не желает меня слушать. Врач, подписавший свидетельство о смерти, — близкий друг моего покойного супруга. Я осталась одна, без средств и без надежды на правосудие, если только Вы не согласитесь меня выслушать.
С отчаянием и надеждой,
Эмма Дюбуа».
Имя показалось Бертёну смутно знакомым. Дюбуа… Он вспомнил: речь шла о недавнем деле, которое рассматривалось в суде, но было прекращено за отсутствием состава преступления. Шарль Дюбуа — лекарь, державший частную практику в Ивето, маленьком городке к северу от Руана. Скоропостижно скончался от сердечного приступа. Жена — молодая особа, по слухам, бывшая актриса или танцовщица, — осталась с долгами и репутацией, которую в провинции не назовёшь иначе как сомнительной.
Бертён сложил письмо и убрал во внутренний карман сюртука. Он не верил в сердечные приступы у сорокалетних мужчин, не верил в совпадения и уж тем более не верил в женские слёзы. Но что-то в этом письме — быть может, та самая нервная торопливость почерка — задело его за живое, как задевает давно забытую рану неосторожное прикосновение.
— Велите закладывать карету, — бросил он секретарю, не оборачиваясь. — Я еду в Ивето.
Глава 2. Госпожа Дюбуа
Ивето встретил его запахом навоза и мокрой листвы. Маленький городок, сонный, словно впавший в спячку на ближайшие полвека, лежал в низине, окружённый топкими лугами и чахлыми рощицами. Дом Дюбуа стоял на окраине — двухэтажное строение с облупившейся штукатуркой, которое когда-то, вероятно, претендовало на изящество, но теперь выглядело так, словно его хозяин, подобно самому дому, медленно, но неумолимо приходил в упадок.
Дверь открыла женщина.
Бертён ожидал увидеть заплаканную просительницу в траурном крепе, но перед ним стояла дама лет тридцати, чья красота была того рода, который вызывает в мужчинах не столько вожделение, сколько смутное беспокойство. Бледное лицо с тонкими, словно прорисованными чертами; тёмные волосы, гладко зачёсанные и собранные в узел на затылке; глаза — большие, серые, с тем особенным, тревожным блеском, который выдаёт натуру, привыкшую жить воображением, а не рассудком. На ней было чёрное платье, явно перешитое из старого, и единственным украшением служила брошь — камея с женским профилем, приколотая у ворота.
— Господин судья, — произнесла она, и голос её, низкий и чуть хрипловатый, дрогнул, но удержался на грани. — Вы получили моё письмо. Благодарю, что приехали.
— Я получил ваше письмо, сударыня, — ответил Бертён, входя в прихожую, где пахло сыростью и увядшими цветами. — Но я должен вас предупредить: моё любопытство — ещё не обещание. Я выслушаю вас, и если найду ваши подозрения обоснованными — передам дело в прокуратуру. Если же нет — мы расстанемся, и я попрошу вас впредь не беспокоить правосудие понапрасну.
Эмма Дюбуа ничего не ответила — лишь слегка склонила голову, и в этом движении было что-то от покорности, которая даётся слишком дорогой ценой.
Она провела его в гостиную, обставленную с претензией на роскошь, которая лишь сильнее подчёркивала убожество окружающей обстановки: вытертый бархат кресел, потускневшая позолота на рамках, занавески, выцветшие до состояния трухи. Здесь было душно, несмотря на открытое окно, и пахло лекарствами — тем особым, приторным запахом, который навсегда въедается в обивку и дерево, если в доме долго болеют.
— Расскажите мне о вашем муже, — попросил Бертён, опускаясь в предложенное кресло.
Эмма села напротив, сложив руки на коленях. Она говорила долго, и голос её то взлетал, то падал, словно она разыгрывала перед ним невидимую партитуру. Она рассказывала о Шарле — человеке незлобивом, но скучном, о своём замужестве, совершённом по расчёту, но без любви; о том, как муж ревновал её к каждому взгляду, к каждой прочитанной книге, к каждому письму, которое она получала. Она упомянула о человеке, которого называла «своим единственным другом», — некоем Родольфе, с которым она была знакома ещё до замужества и который, по её словам, «не имел никакого отношения» к смерти Шарля. Но чем больше она отрицала, тем сильнее Бертён утверждался в мысли, что этот Родольф, кем бы он ни был, играет в деле далеко не последнюю роль.
— Расскажите о дне его смерти, — перебил он её.
Она запнулась, словно наткнулась на невидимую преграду. Потом, собравшись с духом, продолжила:
— Это было вечером. Шарль вернулся домой позже обычного — он ездил к пациенту в соседнюю деревню. Был взволнован, чего-то боялся. Я никогда не видела его таким. Он попросил чаю — я приготовила. Он выпил две чашки, потом пожаловался на боль в груди. Я хотела послать за врачом, но он запретил, сказал — пройдёт. Через час ему стало хуже. Я побежала к соседям, но когда мы вернулись, он был уже мёртв.
— Вы говорите — он боялся. Чего?
— Не знаю. Он не сказал. Но в тот день он получил письмо. Я нашла его в камине — он сжёг его, но один уголок уцелел. — Она встала, подошла к секретеру и достала из ящичка обгоревший клочок бумаги.
Бертён взял его. На обрывке можно было разобрать несколько слов: «…если ты не прекратишь…» и ниже — «…будет хуже. Ты знаешь, о чём я». Почерк был аккуратный, явно мужской, без особых примет, но с характерным наклоном влево.
— Вы знаете, кто мог написать это письмо?
— Догадываюсь, — тихо ответила она. — Но не могу сказать. У меня нет доказательств. Только… только страх.
— Страх перед кем?
Эмма подняла на него глаза, и в них промелькнула тень — не страха, а скорее стыда, того мучительного стыда, который испытывает человек, вынужденный открыть постороннему тщательно скрываемую тайну.
— Перед тем, кого я любила, — прошептала она. — Перед господином Родольфом Буланже.
Глава 3. Исповедь вдовы
Бертён остался ужинать. Он сам не мог бы объяснить, зачем это сделал: долг требовал, чтобы он немедленно вернулся в Руан и начал официальное расследование, а не сидел в душной гостиной, слушая исповедь женщины, которая, возможно, была убийцей. Но он остался. И когда сумерки сгустились, а служанка принесла лампу, отбрасывавшую на стены дрожащие тени, Эмма заговорила снова.
Она рассказала ему о Родольфе. Она говорила долго, путано, то впадая в лирические отступления, то обрывая себя на полуслове, и в этом сбивчивом повествовании перед Бертёном постепенно вырисовывался образ человека, который мог внушить страсть и отчаяние в равной мере. Родольф Буланже, помещик, богатый, красивый, дерзкий — из тех мужчин, которые смотрят на женщину так, словно уже обладают ею. Они познакомились за год до её замужества, когда Эмма гостила у родственников в Руане. Он был её первой любовью — и, как ей казалось тогда, единственной. Но жениться на бесприданнице он не захотел; она, уязвлённая, вышла за Шарля, надеясь забыть. Не забыла.
— Вы были с ним близки? — спросил Бертён, и голос его прозвучал суше, чем он намеревался.
Эмма покраснела — не стыдливо, а скорее гневно.
— Вы спрашиваете, была ли я его любовницей. Да, была. Но это длилось недолго. Я порвала с ним, когда поняла, что он никогда на мне не женится. Он был женат сам, и его жена — богатая наследница — держала его на коротком поводке. Я стала ему не нужна.
— И тогда вы вернулись к мужу?
— А что мне оставалось? — В её голосе зазвенела горечь. — Шарль знал. Он всё знал и простил меня. Он был добрым человеком, господин судья. Слишком добрым. Такие люди долго не живут.
— Вы полагаете, что ваш муж умер не своей смертью. Кого вы подозреваете?
Эмма долго молчала, вертя в пальцах брошь-камею. Потом произнесла — чуть слышно, словно боясь, что её подслушают:
— Родольфа. Он был в Ивето в тот день. Я видела его из окна — он проезжал в своём экипаже. И ещё: за неделю до смерти Шарль говорил мне, что получил письмо с угрозами. Он не сказал от кого, но я знаю почерк Родольфа. Я слишком хорошо его знаю.
— У вас есть письма от него?
— Были. Я сожгла их, когда выходила замуж. Но то письмо, что лежало в камине, — я уверена, оно от него.
Бертён слушал, и в его душе боролись противоречивые чувства. Эмма Дюбуа была из тех женщин, что притягивают и отталкивают одновременно. Она, несомненно, лгала — или, во всяком случае, недоговаривала. Но в её лжи было нечто большее, чем простое желание обелить себя. Казалось, она сама верит в то, что говорит, — верит с той исступлённой искренностью, которая свойственна натурам, привыкшим жить в вымышленном мире, где их собственные поступки всегда оправданы, а чужие — всегда подозрительны. И ещё: она была красива той особенной, тревожной красотой, что словно создана для того, чтобы её оплакивали.
Он уехал из Ивето поздно ночью, пообещав продолжить расследование. Но, сидя в карете, которая тряслась по ухабам, он думал не о покойном Шарле Дюбуа и даже не о вероятном убийце Родольфе Буланже. Он думал об Эмме — о том, как она, прощаясь, протянула ему руку, и пальцы её, холодные и тонкие, на мгновение задержались в его ладони. Было ли это случайностью? Или тонким расчётом? Или — страшно подумать — проблеском того чувства, которое он, Альбер Бертён, давно считал в себе похороненным?
Он тряхнул головой, отгоняя непрошеные мысли. В конце концов, он был судьёй. А судья не имеет права на чувства — особенно к женщине, которая, возможно, отравила собственного мужа.
Глава 4. Господин Родольф
Поместье Родольфа Буланже находилось в трёх лье от Ивето, среди полей, уже убранных к зиме, и лесов, стоявших голыми, словно облетевшие скелеты. Дом, выстроенный в стиле Людовика XIII, был окружён парком, который когда-то, вероятно, знавал лучшие времена, но теперь зарос и одичал; аллеи покрылись мхом, а пруд затянуло ряской.
Хозяин встретил Бертёна на пороге — высокий, широкоплечий, с лицом, на котором ещё сохранились следы былой красоты, но уже обозначилась та одутловатость, что бывает у людей, привыкших к излишествам. Он был одет по-домашнему, в бархатный сюртук и мягкие туфли, и курил сигару, чей дым окутывал его, словно облако снисходительного презрения ко всему миру.
— Господин судья! — воскликнул он с той преувеличенной любезностью, за которой светский человек прячет нежелание быть искренним. — Какая честь! Прошу вас, проходите. Я, признаться, не ожидал визита от правосудия — тем более в столь ранний час.
— Я по делу о смерти Шарля Дюбуа, — без предисловий начал Бертён, отказываясь от предложенной сигары. — Мне стало известно, что вы были знакомы с покойным и с его вдовой.
— С Эммой? — Родольф усмехнулся, и в этой усмешке просквозило что-то неприятное, собственническое, словно он всё ещё считал её своей вещью, которую у него украли. — Мы были знакомы, да. Хорошо знакомы, если уж начистоту. Но я не видел её уже больше года — с тех пор, как она вышла замуж. Что касается самого Дюбуа — я встречал его раза два, не более. Он был… как бы это сказать?.. блёклым человеком. Из тех, что не оставляют следа ни в памяти, ни в жизни.
— Где вы были вечером пятнадцатого сентября?
Родольф, не переставая улыбаться, подошёл к камину и стряхнул пепел в огонь.
— Пятнадцатого сентября? Дайте подумать… Это была суббота, не так ли? Я был в Руане, в театре. Давали «Эрнани». Я сидел в ложе с мадам Дерош — моей соседкой. Можете спросить у неё, она подтвердит.
— Вы были в Руане, — медленно повторил Бертён, пристально глядя на собеседника, — а вас видели в Ивето в тот же день. Госпожа Дюбуа видела ваш экипаж из окна.
Улыбка Родольфа на мгновение угасла, но тут же вернулась — ещё более широкая, ещё более фальшивая.
— Ах, вот оно что. Эмма, бедняжка, видела мой экипаж. Что ж, возможно, она и вправду его видела. Я проезжал через Ивето — каюсь, не заезжая к ней, — когда возвращался в Руан. Но это было утром, а Дюбуа, как мне сказали, умер вечером. Надеюсь, правосудие не считает моё утреннее присутствие достаточным основанием для обвинения в вечерней смерти?
— Правосудие, — сухо ответил Бертён, — считает достаточным основанием только факты. А факты таковы: ваш экипаж видели в Ивето. У вас был мотив — ревность к женщине, которая предпочла вам другого. И вы писали покойному письма с угрозами.
Родольф расхохотался — громко, хрипло, словно каркала ворона.
— Письма? Какие письма? Я не писал ему никаких писем! С какой стати мне угрожать этому жалкому лекарю, когда он и без того был наказан — браком с женщиной, которая никогда его не любила?
Бертён достал из кармана обгоревший клочок бумаги и протянул Родольфу.
— Вам знаком этот почерк?
Тот взял обрывок, поднёс к свету, и на его лице впервые за всё время визита отразилось неподдельное замешательство. Он молчал долго — дольше, чем следовало бы невиновному.
— Не знаком, — произнёс он наконец, но голос его утратил прежнюю уверенность. — То есть… похож на мой, да. Очень похож. Но я этого не писал. Клянусь честью.
— Честь — слишком дорогая монета, чтобы разменивать её в разговоре со мной, — заметил Бертён, поднимаясь. — Я наведу справки о вас, господин Буланже. И если выяснится, что вы лгали мне хотя бы в одном слове — мы встретимся снова. При иных обстоятельствах.
Он раскланялся и вышел, оставив Родольфа стоять у камина с сигарой в руке и выражением лица, которое трудно было назвать спокойным.
Глава 5. Аптекарь и его тайна
Следующим визитом Бертёна стала аптека на главной площади Ивето. Он знал, что в маленьких городах аптека — это не просто место, где готовят лекарства, но и нечто вроде неофициального информационного бюро. Аптекарь знает всех: кто чем болен, кто сколько пьёт, кто тайком заказывает опий, а кто — мышьяк.
Местный аптекарь, господин Оме, встретил его с той угодливой суетливостью, которая свойственна людям, чьё положение в обществе зыбко и кто вечно пытается заслужить благосклонность вышестоящих. Это был полный, краснощёкий человек с маленькими, бегающими глазками и привычкой потирать руки, словно он только что провернул выгодную сделку.
— Господин судья! Какая честь для нашей скромной аптеки! Кофе? Ликёру?
— Благодарю, не нужно. Я пришёл задать вам несколько вопросов. Вы хорошо знали Шарля Дюбуа?
— Ещё бы! — Оме воздел руки к потолку. — Мы были коллегами, можно сказать, друзьями. Он был врачом, я — фармацевтом. Мы часто консультировались друг с другом, обсуждали новейшие достижения науки. Я даже читал ему свои статьи — я немного публицист, знаете ли.
— Скажите, господин Оме, — Бертён пропустил самовосхваления аптекаря мимо ушей, — не замечали ли вы в последнее время чего-нибудь странного в поведении Дюбуа? Может быть, он боялся кого-то? Жаловался на угрозы?
Лицо аптекаря, до того сиявшее, вдруг погасло. Он бросил быстрый взгляд на дверь и понизил голос:
— Я не хотел бы говорить дурно о покойном — de mortuis nil nisi bene, как говорили древние. Но… да, он был встревожен. Очень встревожен. За неделю до смерти он заходил ко мне и просил… — Оме запнулся, словно не решаясь продолжать.
— Что он просил?
— Он просил мышьяк.
В комнате повисла тишина, нарушаемая только тиканьем часов на камине.
— Мышьяк, — повторил Бертён. — Для чего?
— Он сказал — для борьбы с крысами. Якобы в его доме завелись крысы. Но я-то знаю: в доме Дюбуа не было крыс — я бывал у него не раз. Да и потом, для травли грызунов мышьяк давно не используют — есть более безопасные средства. Я отказал ему.
— И что он?
— Он расстроился. Даже, пожалуй, рассердился. Сказал, что купит его где-нибудь ещё. Я пытался его отговорить, но он только отмахнулся.
Бертён записал это в своей книжечке и спрятал её в карман.
— Ещё один вопрос, господин Оме. Как вы думаете — у Дюбуа были враги?
Аптекарь долго молчал, потом тихо, почти шёпотом, произнёс:
— Враги? Не знаю. Но вот что я вам скажу, господин судья: Шарль Дюбуа был человеком, который знал слишком много. А люди, которые знают слишком много, редко умирают своей смертью.
Он покосился на дверь и добавил:
— Спросите у его жены. Она тоже знает больше, чем говорит. Особенно о том Родольфе.
Глава 6. Служанка
Служанку звали Мари. Это была девушка лет двадцати, крепкая, румяная, с руками, привыкшими к работе, и лицом, на котором деревенская простота сочеталась с той особенной сметливостью, которая свойственна людям, вынужденным с детства самим заботиться о себе. Она служила у Дюбуа последние полгода и, судя по всему, успела узнать многое из того, что происходило в доме.
Бертён говорил с ней в кухне — единственном месте в доме, где ещё оставалось что-то живое: тлели угли в очаге, пахло свежеиспечённым хлебом, и кошка, мурлыча, тёрлась о ноги.
— Расскажи мне о вечере, когда умер твой хозяин, — попросил судья.
Мари перекрестилась и заговорила — быстро, сбивчиво, словно боялась, что её перебьют:
— Хозяин вернулся домой поздно, уже затемно. Он был сам не свой — ходил взад-вперёд по комнате, бормотал что-то. Я услышала, как он сказал: «Она меня погубит». Я тогда подумала — о хозяйке говорит. А ещё он велел мне затопить камин пожарче и принести ему бумаги из кабинета.
— Какие бумаги?
— Не знаю, сударь. Какие-то письма, документы. Он всё сжёг. Всё до единого листка. Я видела — он стоял у камина и смотрел, как они горят. А потом заплакал. Я никогда не видела, чтобы мужчина плакал. Это было… страшно.
— А что делала твоя хозяйка в это время?
— Хозяйка была у себя в спальне. Она не выходила до самого ужина. А когда вышла — лицо у неё было такое… — Мари запнулась, подыскивая слово, — такое, будто она всё уже знала. Будто ждала чего-то.
— Она не пыталась помочь мужу, когда ему стало плохо?
— Пыталась, — нехотя признала служанка. — Но как-то… не очень. Я хотела бежать за доктором, а она сказала — не надо, он не велел. А потом, когда я всё-таки побежала к соседям, было уже поздно.
— Скажи, Мари, — Бертён пристально посмотрел на девушку, — ты знаешь, кто такой Родольф Буланже?
Мари отвела глаза и принялась теребить край передника.
— Знаю, — тихо ответила она. — Он приезжал сюда. Много раз. Когда хозяина не было дома.
— И что происходило в эти приезды?
Служанка густо покраснела и замолчала.
— Я понимаю, — мягко сказал Бертён. — Тебе трудно об этом говорить. Но пойми: речь идёт о жизни и смерти. Если ты знаешь что-то, что может помочь найти убийцу, ты должна сказать.
Мари подняла на него глаза, и в них блеснули слёзы.
— В последний раз, когда он приезжал, — прошептала она, — они поссорились. Госпожа кричала на него, а он… он ударил её. Я видела синяк у неё на запястье на следующий день. И ещё: когда он уезжал, я слышала, как он сказал: «Если ты не сделаешь то, что я прошу, я сам всё устрою. И тогда пеняй на себя».
— Что именно она должна была сделать?
— Не знаю. Но после этого разговора госпожа ходила сама не своя. А через неделю хозяин умер.
Бертён задумался. Показания служанки рисовали картину, которая всё больше напоминала классический любовный треугольник с трагической развязкой: ревнивый любовник, несчастная жена, доведённый до отчаяния муж. Но где-то в этой картине не хватало детали — той самой, которая превращает подозрение в уверенность.
Он уже собирался уходить, когда заметил краем глаза какое-то движение в глубине сада. Там, среди голых кустов, мелькнула и исчезла чья-то тень.
— Кто это? — спросил он, указывая в окно.
Мари подошла ближе и, прищурившись, всмотрелась в темноту.
— Не знаю, сударь, — ответила она, и голос её дрогнул. — Но я уже несколько раз видела здесь какого-то человека. Он приходит по ночам и стоит у ограды. Смотрит на дом. А когда я выхожу — исчезает.
Бертён распахнул дверь и вышел в сад. Но там уже никого не было. Только ветер шумел в кронах старых яблонь и далеко, за полями, ухала неясыть.
Глава 7. Ночной гость
Последующие дни Бертён посвятил методичному, кропотливому расследованию. Он опросил соседей Дюбуа — те ничего не знали или делали вид, что не знают. Он навёл справки о Родольфе Буланже — и выяснил, что помещик, при всей своей внешней браваде, сидит по уши в долгах и отчаянно нуждается в деньгах. Он изучил финансовое положение самого Дюбуа — оказалось, что лекарь, незадолго до смерти, заложил дом и, по слухам, собирался уехать из Ивето. Куда? Зачем? Никто не мог ответить.
Но главная ниточка, за которую Бертён потянул, привела его в Руанский архив, где он обнаружил документы, проливавшие свет на прошлое Родольфа. Оказалось, что Буланже — вовсе не тот, за кого себя выдаёт. Он не был дворянином; его настоящее имя было иным, и в молодости он привлекался к суду по обвинению в мошенничестве. Дело тогда замяли — потерпевший неожиданно отказался от показаний, взяв деньги. Но осадок остался.
Тем временем за Бертёном начали следить. Сперва он не придавал значения мелькавшей иногда за спиной тени; потом заметил, что кто-то роется в его кабинете — бумаги на столе лежали не так, как он их оставил, а замок ящика был поцарапан. Однажды вечером, возвращаясь домой, он увидел у своего крыльца тёмную фигуру. Человек стоял неподвижно и смотрел на него. Бертён схватился за трость, внутри которой был спрятан стилет, и шагнул вперёд. Фигура метнулась в переулок и исчезла.
В другой раз, на дороге из Ивето в Руан, его карету обстреляли. Пуля пробила стекло и застряла в обшивке сиденья — в дюйме от его головы. Кучер, перепуганный насмерть, погнал лошадей, и больше никто не стрелял. Но Бертён, вытащив пулю и взвесив её на ладони, понял: это предупреждение. Он приблизился к разгадке, и кто-то очень хочет, чтобы он остановился.
Глава 8. Признание в сумерках
На пятый день расследования он снова приехал в Ивето. Эмма встретила его в той же гостиной, но теперь она выглядела иначе — не испуганной просительницей, а женщиной, принявшей какое-то решение. Глаза её горели тем лихорадочным блеском, который бывает у людей, стоящих на пороге важного поступка.
Они говорили долго — о Родольфе, о покойном муже, о долгах и страхах. И вдруг, посреди разговора, она умолкла, посмотрела на Бертёна долгим взглядом и произнесла — тихо, но с той странной решимостью, которая приходит к человеку лишь в минуты крайнего отчаяния:
— Я должна вам признаться, господин судья. Я не была до конца честна с вами. Шарль не просто ревновал меня к Родольфу. Он… — она запнулась, и голос её дрогнул, — он боялся его. Но не так, как вы думаете. Не за себя.
— А за кого же?
— За меня.
Бертён нахмурился.
— Объяснитесь.
Эмма поднялась, подошла к окну и заговорила, глядя в темноту, словно обращаясь не к судье, а к кому-то невидимому, кто стоял там, за стеклом:
— Родольф требовал, чтобы я отравила мужа. Он дал мне яд — вот этот. — Она вынула из-за корсажа маленький пузырёк из тёмного стекла и поставила на стол. — Сказал, что если я не сделаю этого, он убьёт меня. Шарль узнал об этом — не знаю как. И пытался меня защитить. Он сжёг все письма, все улики, которые могли бы указать на Родольфа, — потому что боялся, что если Родольфа арестуют, тот расскажет обо мне. О том, что я знала о готовящемся убийстве и молчала.
— Вы знали — и молчали?
— Я боялась! — В её голосе зазвенело отчаяние. — Вы не понимаете, что такое страх, господин судья. Настоящий страх, который просыпается с вами каждое утро и засыпает с вами каждую ночь. Который отнимает волю и разум, превращает вас в зверя, загнанного в угол. Я любила Родольфа — когда-то. А теперь я его ненавижу. Но даже ненавидя, я продолжала бояться!
— Почему вы не обратились в полицию?
— Потому что он сказал, что убьёт меня прежде, чем полиция успеет что-то сделать. И я ему верю. Он способен на это. Я знаю его.
— И вы дали яд мужу? — тихо спросил Бертён.
Эмма повернулась к нему. В её глазах стояли слёзы — или, быть может, это просто свет лампы отразился во влажной роговице.
— Нет, — ответила она. — Клянусь вам. Я не давала ему яд. Шарль умер сам, от сердца. Но я знаю, что Родольф не поверит в это. Он будет думать, что я его обманула, что я испугалась в последний момент. И он убьёт меня.
— Почему же вы не покинете этот город? Не уедете куда-нибудь далеко?
— Потому что мне некуда ехать, — просто ответила она. — У меня нет денег, нет родных, нет друзей. Всё, что у меня было, — это этот дом и моя репутация, которая теперь, после смерти мужа, окончательно погублена. Я — женщина, господин судья. А женщина в этом мире не может ничего — только ждать. Ждать, когда её убьют, или ждать, когда её простят.
Бертён смотрел на неё и чувствовал, как внутри него рушатся какие-то невидимые стены. Он приехал сюда, чтобы найти убийцу, а нашёл — жертву. Не идеальную, не невинную — но жертву.
Однако что-то в её словах его смущало. Какая-то деталь, которую он не мог уловить, но которая, подобно занозе, сидела где-то в подсознании. Он не мог бы сказать, что именно вызывает у него это смутное чувство фальши, но оно было.
Он взял пузырёк, спрятал в карман и поднялся.
— Я пришлю к вам полицейского для охраны, — сказал он. — А пока — никуда не выходите и никого не принимайте.
— Благодарю вас, господин судья, — тихо ответила она. — За всё благодарю.
Уходя, он обернулся на пороге. Эмма сидела в кресле у камина, и пламя отбрасывало на её лицо красноватые блики, отчего казалось, что она плачет кровавыми слезами. И — то ли ему почудилось, то ли так легли тени — на мгновение ему показалось, что её губы тронула улыбка. Такая же едва заметная, как улыбка человека, который только что сделал удачный ход в сложной игре.
Глава 9. Ловушка
На следующий день Бертён вернулся в Ивето с патрулём. Он был уверен, что на сей раз загонит Родольфа в угол. Он знал, что Буланже в городе — его видели утром в трактире, — и намеревался арестовать его для допроса.
Они с жандармами вошли в дом Дюбуа в сумерках. В гостиной горел свет, но Эммы там не было. Служанка сказала, что хозяйка ушла в сад — «подышать». Бертён, велев жандармам ждать снаружи, вышел через заднюю дверь в сад.
Вечерний туман стелился над землёй, и деревья, окутанные им, казались призраками. Он шёл по аллее, когда услышал голоса. За старым дубом, где когда-то стояла беседка, теперь полуразрушенная, разговаривали двое: Эмма и Родольф.
— Ты обещал, что не тронешь его! — Эмма почти кричала, и голос её срывался. — Ты сказал — только попугать!
— Я и не трогал, — отвечал Родольф, и в его голосе слышалась усмешка. — Он сам умер. От страха, надо полагать. А если бы и нет — что с того? Одним дураком меньше.
— Ты чудовище! — Она замахнулась, чтобы ударить его, но он перехватил её руку и грубо притянул к себе.
— Послушай, дорогая. Ты слишком много знаешь. И я не могу рисковать. Ты понимаешь, о чём я?
Бертён сделал шаг вперёд, выходя из-за дерева. В руке он сжимал пистолет.
— Ни с места, Буланже!
Родольф обернулся, и на его лице отразилось удивление, быстро сменившееся яростью. Он отбросил Эмму в сторону и выхватил из-за пояса свой пистолет — длинноствольный, явно дорогой, явно недавно заряженный.
— А, господин судья! — прорычал он. — Решили поиграть в героя? Зря.
Они стояли друг против друга в сгущающихся сумерках. Где-то далеко лаяла собака. Где-то ещё дальше кричал поезд, спешащий в Париж. А здесь, в старом саду, двое мужчин смотрели друг на друга через разделявшее их расстояние в пять шагов — и каждый знал, что только один из них выйдет отсюда живым.
— Бросьте пистолет, — повторил Бертён. — Вы окружены. Дом полон полиции.
— Лжёте! — Родольф зло усмехнулся. — Никакой полиции там нет. Я знаю — я следил за вами. Вы приехали один.
И тогда раздался выстрел.
Глава 10. Выстрел в тумане
Бертён не успел нажать на курок первым. Родольф выстрелил — пуля обожгла плечо судьи, и он покачнулся, выронив пистолет. Родольф рассмеялся и шагнул ближе, целясь в голову.
— Господин судья, — произнёс он почти ласково, — вы сами напросились. Не стоило вмешиваться в дела, которые вас не касаются.
И тогда из темноты, из-за спины Родольфа, бесшумной тенью выступила фигура — та самая, которую Бертён видел мельком в саду несколько ночей подряд. Служанка не ошиблась: это был человек, высокий, в тёмном плаще с капюшоном, надвинутым на лицо. В его руке блеснул второй пистолет. Сухо щёлкнул ещё один выстрел. Родольф замер, на его лице отразилось крайнее изумление — скорее даже не изумление, а детская обида на то, что игра пошла не по его правилам. Он пошатнулся и рухнул на мокрую траву, хватая воздух ртом, словно рыба, выброшенная на берег.
Бертён, превозмогая боль в раненом плече и муть в глазах, попытался разглядеть спасителя, но туман и сумерки искажали очертания. Он увидел, как призрачная фигура наклонилась над телом, что-то положила на грудь убитого и, подняв голову, произнесла голосом, который показался Бертёну смутно знакомым:
— Теперь всё кончено. Прощайте, господин судья.
И исчезла в густом, как молоко, тумане.
Когда прибежали жандармы, Бертён стоял над телом Родольфа, пытаясь остановить кровь, текущую из раненого плеча. Рядом, на траве, лежала Эмма — без чувств, но живая. А на груди убитого белел листок бумаги, на котором крупными, словно выведенными дрожащей рукой буквами было написано:
«Я сам. Так будет с каждым. Прощайте».
Почерк был до смешного знаком. Бертён уже видел его — на обгоревшем клочке, что дала ему Эмма, и на письме с угрозами, что нашлось в кабинете. Почерк Шарля Дюбуа.
Глава 11. Правосудие мёртвых
На следующий день, сидя в своём кабинете с перевязанным плечом, Бертён закончил отчёт. Он писал медленно, тщательно подбирая слова — быть может, впервые в жизни не как судья, а как человек, который понял, что правосудие бывает разным. И не всегда законным.
Он дописал последнюю строку, перечёл написанное и откинулся на спинку кресла. Истина, которую он искал, оказалась проще и страшнее, чем он предполагал.
Шарль Дюбуа не умер от сердечного приступа. Он знал о замыслах Родольфа, знал о том, что жене угрожают, знал, что полиция бессильна, а суд — медлителен. И тогда он решил действовать сам. Он инсценировал собственную смерть — с помощью аптекаря Оме, который дал ему лекарство, способное на время замедлить сердце до почти полной остановки. Он хотел, чтобы Родольф, считая, что дело сделано, расслабился, выдал себя, перестал угрожать Эмме. Но план вышел из-под контроля: в ту ночь, когда Бертён застал Родольфа в саду, мнимый покойник вышел из укрытия — из того самого подвала, где, по словам служанки, прятался уже неделю. Его рукой был сделан роковой выстрел. Его рукой оставлена записка.
Эмма не знала. Она искренне считала мужа умершим и оплакивала его. Теперь же, когда всё открылось, Бертён не знал, что с ней будет. Но он не хотел ей зла. И он не верил, что она была соучастницей. Скорее — жертвой. Жертвой своей красоты, своей страстности, своей неспособности жить в мире, где правят расчёт и жестокость.
Он закрыл папку с делом и запер её в сейф. Никто никогда не узнает правды о том, что случилось в саду Ивето. По крайней мере, не от него.
Так заканчивалась эта история — не торжеством правосудия, но горьким пониманием его хрупкости. И когда Бертён лёг в постель, в его ушах всё ещё звучали слова, сказанные мёртвым голосом в осеннем саду: «Прощайте, господин судья». И он думал о том, что есть вина, которую не искупить приговором, и есть наказания, которые страшнее тюрьмы. Одна из таких вин — вина человека, который, желая спасти любимую, стал убийцей. Другая — вина женщины, которая своей жаждой любви разрушила всё вокруг. И третья — вина судьи, который, однажды поняв это, предпочёл смолчать.