Переделкино, Таруса, Орудьево — в «дачном» номере «РП» представлены образцовые дачи Родины. А вот пригоден ли под дачу Таиланд? Шеф‑редактор «РП» Игорь Мартынов внедряется в тайскую глушь, деревню, притаившуюся в горной долине. Разыскивая и опознавая дачников в джунглях, где все не то, чем кажется, и даже страшнее.
— Знаешь, почему ты так спокойно, а то и радостно пускаешься в странствия? — сказал достопочтенный Буддхадаса, когда мы поделились своими одиссеями, когда отзвенела цикадная пилорама и храмовое золото поблекло в тропических сумерках. — Врожденное любопытство… Веские булыжники иных культур… Непредвиденные встречи… Не это главное.
— А что главное, достопочтенный?
— Тебе нравится странствовать, потому что, куда бы ты ни приехал, ты там ничем не владеешь.
— Пожалуй, так. Но можно оставаться налегке, если ограничиться дачей.
— Что такое «дача»?
Как объяснить на словах… Клубок понятий и эмоций… Граница кабалы и воли… Тяжба всходов и вилта… Фанерные, как первые аэропланы, бытовки детства и вычурные акрополи поздних, лихих лет… Товарищества, кооперативы, субтильные виды собственности… И а капелла у пожарного пруда…
— Дача как живое существо: несет сердце и пульс в собственном теле, ты постоянно ощущаешь в себе биение этого пульса, как не просто врач, но донор, тело которого подключено к телу пациента… Не поспоришь с философом Эпштейном Михаилом: в отличие от квартиры дача — открытая система, рассчитанная на контакт с водой, землей, воздухом и электричеством. Потоки стихий беспардонно терзают тело дачи; малейшая неслаженность коммуникаций угрожает его здоровью. Уклон земельного участка ведет к тому, что вода протекает в подвал, сырость съедает дом изнутри, — значит, нужно прокладывать по двору специальные стоки, трубы. Листва заваливает крышу, забивает водосточные трубы — нужно регулярно их прочищать, иначе потолок даст протечку… Домовладелец прислушивается к дыханию дома, как к своему собственному: не произошла ли где‑то закупорка легких или кровеносных сосудов, ритмично ли работает система отопления, не чересчур ли глухо звучит система очищения воздуха? А еще многочисленные живые твари, которые норовят проникнуть внутрь дачи: муравьи, термиты, тараканы, мыши, крысы, а иногда и более крупное неизвестное животное, вдруг по ночам скребущее на чердаке или в подвале, — то ли белка, то ли лиса, то ли кто‑то похуже… Но дача — это не только дом, это еще и сотки, а то и гектары прилегающей земли, тоже элементы организма, трепетать за сохранность которого, отзываясь на малейшие вибрации, — биологический инстинкт дачника… И это то, чего нам, странникам, так не хватает здесь, в скитаниях.
Достопочтенный Буддхадаса помолчал. Складки его шафрановой чивары красноречиво морщинились, подчеркивая рельефность размышлений. Молвил:
— В долине горной по дороге на восток есть Бан Мае Кампонг. Там надо искать дачу.
«Бан» по‑тайски — деревня. «Баан» — дом. Все связано, и надо ехать, тем более туда давно зовет Митя, с которым не видались со времен последнего миллениума.
И я уж было стартовал, но случилось вот что: душа компании, «мудрый волк» Рауль, укушенный сиамской коброй в пешем турпоходе по окрестностям, так и не вернулся в сознание и испустил дух.
…Трехдневные похороны и кремация в буддийском храме на окраине Чиангмая — самый глубокий нырок в потустороннее с тех школьных времен, когда фарцовщик винилом Витя Мерзляк дал послушать альбом «Hot Rats» чувака с козлиной бородкой по имени Фрэнк Заппа. Я пришел домой, поставил пластинку — и сдвинулся.
В тайском похоронном процессе столько непостижимого, что мои синапсы до сих пор пытаются установить новые связи, чтобы обработать лавину нахлынувших идей и концепций.
Например, у тайцев считается, что, если человек умер внезапно — скажем, в результате аварии, — его дух не знает, что он мертв, и бродит вокруг места катастрофы, потерянный и сбитый с толку, как мужчина в отделе женского нижнего белья.
А еще умерший может «слышать» какое‑то время после фактической смерти. И ваши последние прошептанные ему слова и даже мысли влияют на его переход из этой жизни в следующую.
Понятие «мертвый» в Таиланде — весьма относительное.
Вечером второго дня, когда над храмом сгустились прохладные сумерки, появился грузный монах с благодушным лицом. По толпе пробежала рябь возбуждения, и приятель шепнул мне, что это «монах‑знаменитость» из соседнего храма, которого попросили произнести «особую речь».
Он прошел сквозь собравшихся, улыбаясь и непринужденно переговариваясь, сел в большое, с виду неудобное деревянное кресло в дальнем конце открытого зала. «Вы не должны грустить, вы не должны быть несчастны», — сказал он на английском, а затем сказал много чего на тайском, отчего все рассмеялись. Он сидел примерно в паре метров от охлаждаемого напольными вентиляторами гроба и часто обращался непосредственно к человеку внутри, к Раулю, «мудрому волку».
Он снова перешел на английский: «Все движется дальше, только это и происходит. Мы движемся дальше», — и, чтобы подчерк-нуть свою мысль, он заставил всех нас, человек триста, встать, сдвинуться на одно место влево и снова сесть. «Просто движемся дальше. Будет то же самое, но другое место», — сказал он.
Он продолжал говорить, читать молитвы, петь на тайском и английском, а фраза «просто движемся дальше» постоянно вертелась в моей голове. Время от времени вся община смеялась, даже близкие родственники усопшего, или, пользуясь новой терминологией, близкие родственники того, кто только что «двинулся дальше».
Фрэнк Заппа, Виктор Цой, Рауль, да много кто еще как будто бы наблюдали сверху, одобрительно подбадривая: «Ты уловил суть, мы не ушли, просто двинулись дальше».
Гирлянды в храмовом саду мерцали и вспыхивали, как на школьной дискотеке, где никто не танцует. Монах болтал без умолку, перешучиваясь с публикой. Некоторые громко разговаривали между собой, другие уплетали бутерброды и кексы из картонных коробочек для пикника, которые раздавали в течение вечера. Ветерок шелестел в верхушках манговых деревьев. Гигантские черные летучие мыши порхали вокруг прожекторов на парковке. Было спокойно и даже уютно. Хохочущие дети носились по саду, монахи читали молитвы, благовония струились, как от дым‑машины на рок‑концерте…
Я вышел на парковку. Посмотрел на далекие фары машин на кольцевой дороге. Оглянулся на храм, на людей, слушающих монаха, и сам не заметил, как начал напевать тот рифф из песенки Фрэнка Заппы: «А годы летят, и, кажется, у тебя есть только один шанс в жизни спеть свою песню, а годы летят, и у тебя есть только один шанс в жизни спеть свою песню…» Песня неожиданно обрывается. Или, точнее сказать, «движется дальше».
…Перед самым подъездом к деревне, когда было рукой подать, серпантин становится таким крутым, почти вертикальным, что «королла», повидавшая многое, отчаянно всхлипнула, как будто в последний раз, — но справилась. Мы въехали в долину на центральную — и единственную — улицу затерянной в горах деревни Мае Кампонг. Деревенский организм анатомически пристроен к горному ручью, как к аорте. Пока искали, куда приткнуться, убедились, что затеряться деревне не удалось: возле каждого домика топорщились туристические стики для селфи, клепались клипы, обсуждались и принимались меню деревенского стритфуда. Преобладание китайцев объяснилось тем, что лет десять назад в деревне сняли несколько сцен культовой китайской комедии «Затерянные в Таиланде» и с тех пор не иссякает наплыв фанатов и соотечественников Сюя Джена и Хуана Бо. Но деревне удается сохранять суверенитет. Например, не замечено ни одного сетевого магазина, типа «7-11» или «Лотуса». Ни одного отеля — только самодеятельные «хоумстеи». Когда‑то деревня жила выращиванием и продажей ферментированного чая «мианг» — чайные и кофейные плантации и сейчас преобладают в ландшафте. Но в какой‑то момент вкусы потребителей резко поменялись, и чересчур терпкий «мианг» вышел из моды. Тогда староста По Луанг Промин Пуангмала собрал общину и предложил превратить Мае Кампонг в экодеревню. Чтоб жить от сдачи домиков в аренду приезжим — ну и попутно кормить их, поить, катать по зиплайну над джунглями и водопадами. Построили свою ГЭС, чтоб не зависеть от внешнего мира. Поставили фильтры УВЧ и получили питьевую воду. Дело пошло: утомленные столичным стрессом тайские айтишники потянулись из Бангкока на удаленку в «дачную» тишь. И экспаты туда же.
Митя встретил меня «во саду ли, в огороде». Я бы вряд ли узнал его; когда видишь метаморфозы во внешности давно не виданных знакомых, можешь удостовериться, насколько время не пощадило и твой интерфейс. Бывший репортер, лет десять назад Митя отправился в Таиланд, сопровождая супругу на банальный ретрит. Но с каждым эвкалиптовым веником и крано‑сакральным обертыванием она все дальше уходила от Мити и наконец ушла совсем к какому‑то кудеснику талассотерапии из Сезуана, доброму человеку. Митя какое‑то время горевал, даже хотел купить огнестрел для отмщения, но встретил тайскую женщину Ратчаду, и жизнь его вошла в колею. Двинулась дальше.
Когда‑то, на заре достославных девяностых, мы столичной гурьбой, в том числе был и Митя, двинулись на Селигер купить избу — под дачу. В какой‑то деревеньке постучались в хату с краю, по журналистской привычке больше доверяя маргиналам. Босой, в чапаевских кальсонах мужик ласково выслушал наш план: а) купить избу; б) порыбачить. Приметив наши «Жигули», мужик (Петрович) встрепенулся:
— Командир, сунемся? Я говорю, сунемся за «Токайским» в Шаганово, на поправку? Все будет! Грачи еще не прилетели! У нас вагон времени! Сома, если замерзнет, ломиком выбьем со льда, мало‑помалу. Избу мою бери — сорок лимонов, с Люськой в придачу. Сунешься?!
Мы сунулись. И вся нутряная жизнь селигерской деревеньки распахнулась нам. На линию щаповской агрофирмы набрасывают провода — дармовое электричество входит в каждую избу. То же самое водопровод: отсос из труб агрофирмы ведется через пожарный рукав. Кроме того, при наличии рук и топора сельчане всегда нужны как дровосеки инфантильным дачникам. Мужчины на селе называются веско — отчеством. Независимо от возраста, сразу после шестнадцати. Женщины — облегченно, по имени, потому что жизнь у них значительно проще. Они не пьют, а только заняты хозяйством, прокормом мужей и детей.
Мы прибыли в деревню, когда на авансцену выдвинулся местный Ильич, накануне отбросивший имидж молчания ягнят. Жена сказала, что он давно насупился. Даже на двор не ходил без заряженного ружья. Справлял, держась за оба курка. По коллективному мнению, Ильич слишком увлекся ликерным каберне ташкентского разлива, каковое, раскошелившись по жилам, дает подчас неадекватные результаты.
Началось с того, что Ильич заступился за территориальную целостность своих соседей‑дачников. Однажды, выйдя на двор при полном боевом комплекте, он увидел, что через забор к соседям, в их трехэтажную кирпичную крепость, кто‑то лезет. Конкретно — девочка‑подросток. Ильич взял ее на мушку и стрельнул. Угодил туда, куда целился. Девочка, однако, оказалась ребенком тех самых дачников. Ее удалось спасти, а Ильичу замаячило восемь лет, ружье конфисковали, и, ощутив внезапную незащищенность, он взялся за топор. По случаю какого‑то престольного праздника зарубил кузена. Потом, распотрошив подушку, сжег избу. Прибывшие милиционеры констатировали убийство, Ильича вычислили сразу, но брать не стали, потому что грянул опять какой‑то праздник, охранять Ильича в кутузке никто из милиционеров не захотел. Во время нашего визита Ильич посиживал в углу. В его присутствии все бодро говорили, что ему светит пятак, но стоило ему отлучиться, все сходились на безусловной вышке.
А потом внезапно Петрович ожесточился.
— Куда вы без нас?! — накалялся он. — Ну, понастроили хоромы. Дальше что? Кто ремонтировать будет, охранять, газоны резать? Машины мыть, лошадей гулять? Все равно к нам сунетесь. Так что еще попляшем. Знаете что, мужики? Избу я вам не продам, — закончил Петрович с интонацией известного киногероя.
— Кончай базар, Петрович! Скоро в Шаганово киоск закроют! — вдруг кто‑то заорал истошно.
И взревели моторы совхозных «Беларусей». И на предельной скорости, лавируя, лавируя, да и выруливая, сунулись трактора в сторону «Токайского».
А наши дачные виды на Селигер так и сорвались.
…О том, что у жены есть какая‑то земля в далекой горной деревне, Митя узнал уже после свадьбы, что исключает подозрения в меркантильности.
— Но что значит «земля»? Это в Таиланде понятие философское. Купить ее я не могу — я же «фаранг». Но и местные тоже землей не владеют. Формально это лесной фонд, госсобственность. Фактически — общинная земля, взятая у государства в аренду на 49 лет. Если тебя принимают в общину, тебе дают участок. Не в собственность — в пользование. У нас сейчас полрая. Рай — это тайская мера площади, 16 соток. Такова «райская жизнь».
Как Митя пришел к помидорам? А вот как:
— Есть капля, которая переполняет чашу смирения. Такой каплей стали помидоры — самое слабое звено в тайской кухне, на мой вкус. Помидоры тут бледные, апатичные, нейтральные, как приспособленцы и конформисты. «Так жить нельзя», — сказал я себе и приступил к преображению томатов. Заказал семена — проверенные гибриды. Взошло все идеально. Мысленно я уже давал интервью самому себе: «Как бывший журналист стал успешным фермером». А потом включился тропический климат. В Таиланде у помидоров есть три врага, все они работают посменно, без выходных. Первый — влажность. Грибок здесь не «появляется» — он просто ждет, когда ты посадишь что‑то живое. За ночь здоровое растение может превратиться в учебное пособие по фитопатологии. Второй — жара. При +35° пыльца у томатов становится стерильной. Цветы есть, завязей нет. Растение выглядит бодро, а урожая — ноль. Очень по‑тайски: улыбается, но ничего не обещает. Третий — дожди. Если грибок не убил урожай — угробят ливни. В первый год мы планировали собрать полтонны. Собрали на одну миску салата.
Соседи смотрели на меня как на человека, который пытается заварить чай в стиральной машине.
В какой‑то момент я понял главное: в тропиках нельзя выращивать помидоры «по памяти». Все, что работало в России, здесь либо не работает, либо работает против тебя. Тайские фермеры, которых я изначально записал в фанатиков химии, на самом деле просто не романтизируют процесс. У них подход такой: или ты защищаешь растение, или ты его хоронишь. Но я выбрал путь сложнее — органику. Мы начали строить теплицы. Не подмосковные, конечно… Бамбук, сетка, тень, вентиляция. Конструкция больше похожа на компромисс, чем на инженерное решение. Задачи такие: спрятать растения от солнца, но не лишить света. Защитить от дождя, но при этом избежать парникового эффекта. Снизить влажность… в стране, где воздух хоть выжимай. Параллельно выяснилось, что почва «выгорает» биологически за один сезон. Буйволы считают твою рассаду частью своего рациона. Соседский петух уверен, что утро начинается в 3:17. Не знаю, как ты, а я считаю, мы не очень преуспели в профессии — второй древнейшей. Томаты оказались более восприимчивой аудиторией, чем та, наша… Хоть русский язык не понимают — я им проповедую на тайском. И отклик есть! Мы нашли сорт, который выдерживает местные условия. Не идеальный, но живучий. Сладкий, сочный, с запахом — тем самым, ради которого все затевалось. Соседи сначала морщились: «Почему тонкая кожица?», «Почему не блес-тят, как пластик?» Потом распробовали. И один местный чаевод сказал: «Сначала я думал, ты просто придуриваешься. Теперь вижу: ты настоящий дурак, такой, как мы. И даже хуже. Потому что работаешь дольше всех».
…Под вечер, когда все зиплайны и водопады были испытаны, довелось очутиться на вечерних посиделках общины. Речь зашла о тиграх — когда‑то джунгли вокруг деревни буквально кишели хищниками. Пропадали буйволы. И смельчаки охотники с дробовыми допотопными ружьями уходили на охоту. Возвращались не все: мудрый Джумапа, отец старосты По Луанга, пропал в чащобе. Староста По Луанг, тогда совсем юнец, отправился на поиски отца и столкнулся с тигром. Он видел его при ясном свете: это был крупный самец, длиной около двенадцати локтей от носа до хвоста, в самом расцвете сил; его глаза горели желтым и сверкали свирепостью; усы образовывали крутые белые линии, расходящиеся веером от носа; его огромная морда была раздута и вымазана сажей, а рот и челюсть все еще были покрыты коркой запекшейся крови мудрого Джумапы. По Луанг выпрямился во весь рост, нажал на спусковой крючок, и отдача отбросила его на два‑три шага назад. Пуля — эти десять таэлей правосудия — вошла тигру прямо в грудь, и тот упал замертво.
— Дедушка По, расскажи историю про колдуна, — попросили дети.
— Это история про колдуна, который выучил древнее заклинание, совершил обряд превращения в тигра со смирением и уважением к долгой череде предшествующих учителей и преуспел в этом, — начал По Луанг, отхлебнув из чашки ферментированного «мианга», а может, и чего покрепче. — Перед превращением он наказал сыну, что, если вернется в облике тигра, не следует его пугаться, а надо полить на тело тигра святую воду, чтобы вернуть ему человеческий облик. Этот колдун произнес заклинание по суровой необходимости, потому что огромный тигр вторгся в его деревню и терроризировал людей их общины, убив нескольких и осмеливаясь проникать в деревню даже средь бела дня; иногда убитых находили, иногда нет, или находили лишь части тел. Люди, охваченные паникой и страхом, уже начали сниматься с насиженных мест и покидать свои дома, чтобы сбежать от тигра, и никто из них не был достаточно смел, чтобы остановить его, так что у колдуна не осталось выбора, кроме как произнести заклинание и превратиться в тигра, чтобы пойти и сразиться с тираном. И он сражался с ним три дня и три ночи, и все это время лес оглашался звуками их битвы; и в конце концов колдун в облике тигра вернулся домой, израненный, покрытый ссадинами и порезами, но его сын, увидев отца в теле тигра, испугался и выронил чашу со святой водой, и хороший колдун был вынужден остаться тигром до конца своих дней. Он не стал убегать в джунгли и все бродил возле своей деревни, печальный тигр, жалобно стонущий, тоскующий по своей прежней человеческой жизни. Одинокий, невоспетый герой. И даже почитатели боялись к нему приблизиться. Носитель пустой победы и безрадостного мира… Сын построил ему отдельную хижину и приносил еду: даже будучи тигром, он все еще ел человеческую пищу, отвергая мясо, и чем печальнее он становился, тем больше угасал его аппетит, так что он сильно исхудал. Иногда его одолевал тихий плач, и слезы текли черные, иногда он отчаянно кричал, и крики его разносились по всей деревне днем и ночью, а у людей не хватало духу или смелости прогнать его, но в то же время они не осмеливались приблизиться и утешить его. А когда он умер, жители деревни построили святилище в его честь, чтобы его несчастная душа могла обрести покой, и из поколения в поколение они почитали и чтили его, посещая святилище и складывая ладони или даже распростираясь на земле. А потом место, где находилось святилище, объявили чьей‑то собственностью, и новый владелец, превращая участок в пашню, расчистил его, и святилище снесли. В последующие эпохи стерлась память о том, что когда‑то жил герой, превратившийся в тигра, чтобы сразиться с тигром, и когда люди слышали эту историю, они криво усмехались и говорили, что все это чушь. И только дети, хотя они тоже слышали эту историю, все равно хотели ее слушать вновь и вновь.
…О том, что заночую в хоумстее на дереве, я договорился еще днем. До истории про тигров. Отступать некуда — поднимаюсь по крутой, как пожарная, лестнице к парящему в районе кроны «номеру». Хоумстей называется «Руен Тон Нок» — примерно «Дом на дереве для птиц». Хозяин, дядька с лицом, обработанным тропическим солнцем до состояния древесной коры, пояснил: «Птицы в джунглях спят высоко — так безопаснее. Теперь ты птица». Крыша из пальмовых листьев, матрас на бамбуковом настиле, москитная сетка, которая колышется от дыхания ночи. И светильник на солнечной батарейке, тусклый, как фитилек в керосинке на даче в Теряево. Внизу журчит деревенская аорта. Где‑то далеко, на другом конце долины, лают собаки. Сюда, на высоту, звуки доходят искаженными, как со старой магнитофонной пленки.
Я выключаю светильник. В плотной, почти осязаемой темноте что‑то происходит, какие‑то переклички на частотах, недоступных слуху. Пахнет прелыми листьями, хозяин оставил на столике пучок, сказал: «Это от комаров». Запах щекочет нозд-ри, я проваливаюсь в сон.
…Мне снится, что я иду по деревне. Деревня пустая. Не мертвая — именно пустая. В домах горит свет, на столиках стоят чашки с недопитым чаем, в очагах тлеют угли. Но людей нет. Я заглядываю в один дом, в другой, в третий — везде одно и то же: жизнь остановилась на полуслове. Как будто все одновременно двинулись дальше, забыв меня предупредить. А потом я вижу тигра. Он сидит за столом в очках, как у князя Вяземского, и держит в руках еженедельник (которого давно уже нет) формата А3, в котором мы когда‑то работали с Митей.
— Ну что, всех распугал, старина? — спрашиваю я.
— Не всех, ты ж вот все еще бродишь.
— Да я‑то, что с меня взять… Странник на птичьих правах… Пошуршал и двинулся дальше…
Тигр отложил газету…Сейчас скажет что‑то важное, может быть, самое главное… и сразу все прояснится… Но в этот момент, на самом интересном месте звуки внешнего мира вторгаются, прерывая потенциально вещий сон.
— Эй, птица! — зовет откуда‑то снизу повелитель томатов и, видимо, давно зовет. — Хватит зависать, спускайся к людям. На завтрак омлет и помидоры, Ратчада уже накрывает поляну.
Я выглядываю наружу: уже рассвело. Деревня просыпается, набирает воздух в легкие, наводит марафет, готовится к приему новых дачников.
«А годы летят, и, кажется, у тебя есть еще один шанс спеть свою песню».
Ты ведь это хотел сказать?
Опубликовано в журнале "Русский пионер" №132. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".