Ссора с домовым Пантелеем была пустяковая: Ядвига Карповна, чистя печь, случайно задела его любимый, столетний угол, где он хранил свои воспоминания в виде паутинок. Пафнутий ворчал, она огрызалась. И в пылу гнева он, вместо того чтобы создать сквозняк или спрятать ложку, произнёс старое, забытое заклятие небрежности: «Чтоб всё вокруг стало таким же ворчливым и несговорчивым, как ты!».
Заклятие, подпитанное взаимной обидой, сработало с перехлёстом.
На следующее утро Яга проснулась от странного звука. Это её ступа, стоявшая в углу, тихо, но отчётливо бубнила: «Круглые сутки на ногах… то в дождь, то в снег… Ни выходных, ни отпуска… Спина деревянная болит…».
Яга спросонья потёрла глаза. «Привиделось», – подумала она. Но нет. Помело, прислонённое к печи, вдруг качнулось и заявило голосом, удивительно похожим на её собственный, только ещё более скрипучим: «Всю жизнь мести да мести! Пыль эта вечная! Я требую перерыва на личное время! И чтоб меня в руки брали аккуратно, а не швыряли!»
Яга онемела. Её взгляд упал на кочергу. Та, обычно молчаливая, вдруг ехидно щёлкнула своим крючком и процедила: «Опять суп из кореньев? Ни фантазии, ни кулинарного таланта. Я бы на твоём месте хоть раз дракона зажарила, для разнообразия».
В этот момент на кухне началась настоящая истерика. Медный чайник, стоявший на столе, затрясся, забился крышкой и завопил тонким, визгливым фальцетом: «Кипяток! Вечно кипяток! Я от перегрева весь в накипи! Я хочу прохладной водички! Хочу отдыха! Я – не раб!»
Избушка превратилась в митингующую фабрику. Кастрюля ворчала, что её постоянно царапают ложкой. Деревянная ложка жаловалась, что её облизывают после еды. Даже половицы тихо поскрипывали в такт: «Топчут, топчут… ни покоя, ни сна…».
Яга попыталась восстановить порядок.
– Замолчите все! – рявкнула она. – Я здесь хозяйка!
– Эксплуататорша! – дружно завопила утварь. – Угнетательница кухонного пролетариата!
Объявилась забастовка.
– Ступа отказалась выходить на рейс, требуя «техосмотра у дровосека-знахаря».
– Помело легло поперёк порога, заявляя о своём праве «на свободное перемещение по территории».
– Кочерга устроила пикет у печи, выстукивая лозунги: «Нет – углю! Да – самореализации!»
– Чайник, угрожая «саморасклёпыванием», потребовал немедленного спуска в ближайший ручей.
Яга была в отчаянии. Она не могла сварить зелье – котёл вёл себя высокомерно и отказывался «работать с дилетанткой». Не могла подмести – помело бастовало. Не могла даже чаю вскипятить.
Попытка силового решения провалилась. Когда она попыталась силой схватить помело, то оно ловко выскользнуло и начало гоняться за ней по избушке, выметая пыль ей прямо в лицо со словами: «Почуй на себе!».
Она села на единственный не говорящий предмет – табурет (который, впрочем, тоже начал тихо попискивать от тяжести) – и поняла, что нужно вести переговоры. Со своим же имуществом, которое, что самое обидное, говорило её же голосами и повторяло её же собственные, самые ворчливые интонации.
Первое собрание прошло бурно.
– Какие ваши требования? – устало спросила Яга.
– Сокращение рабочего дня! – хором заявила утварь. – Ступа – не более двух полётов в неделю!
– Уважительное обращение! – добавила ложка. – Никаких облизываний!
– Компенсация за вредные условия! – взвыл чайник. – Накипь – это профессиональное заболевание!
– И творческая составляющая! – заключила кочерга. – Я хочу рисовать узоры на золе, а не просто ковырять угли!
Яга поняла, что просто вернуть всё в неодушевлённое состояние заклятьем – значит совершить акт насилия над «личностями», которые, хоть и появились по дурости, теперь имеют свои (пусть и абсурдные) претензии. А это могло аукнуться новым, ещё более страшным проклятием – например, вечным молчанием или, не дай болото, тотальным непослушанием.
Она пошла на мировую.
– Ладно, – сказала она. – Согласна на временные условия. Испытательный период.
Она составила график: ступа летает по чётным дням. Помело подметает только утром. Кочерге выделила час вечером для «рисования» на холодной золе. Чайнику – день отдыха в ручье раз в неделю. Ложке – почётное место в шкафу и обещание не облизывать.
И, о чудо, это сработало. Утварь, почувствовав уважение, стала работать, пусть и с недовольным бурчанием, но Работать! Ступа летала, но ворчала о сквозняках. Помело подметало, но ворчало о пыли. Зато всё делалось.
А через неделю Пафнутий, у которого совесть загорелась, пришёл мириться. Увидев эту картину – ворчащую, но работающую утварь, – он ахнул.
– Карповна, прости, – пробормотал он. – Давай сниму заклятье.
– Не-е-ет, – протянула Яга, смотря, как её чайник, вернувшийся из ручья, самозабвенно свистит на плите. – Пусть пока побудут такими. Они… дисциплинируют. Каждый раз, как я захочу накричать или сделать что-то небрежно, они мне это же и предъявляют. Как в кривом зеркале. Полезно.
И правда, избушка зажила в новом ритме – ритме взаимного, пусть и очень ворчливого, уважения. Яга научилась предупреждать ступу о вылете, благодарить помело за уборку и даже иногда хвалить кочергу за её «узоры» на золе.
А проклятие «живого инвентаря» само собой рассеялось через месяц, когда обида окончательно ушла. Утварь снова стала молчаливой. Но Яга иногда, ставя чайник на огонь, всё ещё говорила: «Не перегревайся, дружок». И чайник, кажется, закипал чуть быстрее и мелодичнее. Потому что даже самый ворчливый инвентарь, если с ним договориться, становится не врагом, а союзником. Пусть и очень болтливым.