Архитектор Сергей Колчин классифицирует то, что давно пора было классифицировать. И иллюстрирует тоже. И называет вещи своими именами. Оказывается, дачные выверты подчинены внутреннему порядку и смыслу, и ничего случайного нет ни в чем. Просто не поддается описанию. Однако хотелось бы описать. Но как? А вот так.
Когда-то давно я задался вопросом: зачем вообще нужна архитектура? В мире полно разнообразных строителей: пчелы с сотами, осы с ульями, бобры с плотинами, птицы с гнездами. Все строят естественно, разумно, эффективно и здорово. Пчелиные соты — шедевр инженерии и экономии, ласточкины гнезда поражают прочностью и удобством, плотины бобров некрасивые, зато работают. «Человек разумный» на фоне всех этих высококлассных строительных машин со своей архитектурой представлялся мне чем-то удивительно неразумным. Мне ужасно нравилась мысль, что у нас, людей, есть какие-то биологические, видовые, да и просто понятные естественные причины строить именно так, а не как-то иначе. Казалось, что стоит найти ответ, и моя профессиональная жизнь наполнится новым, очень уверенным смыслом. Но тогда я ничего такого не нашел, пришлось признать, что эффективность, естественность и архитектура находятся где-то на разных полюсах мироздания. Вероятно, людям как виду очень нравится преодолевать трудности — иначе строительство египетской пирамиды, Пантеона и Парфенона (с незаметной глазу кривизной колонн) не объяснить.
Культура в существе своем довольно противоестественна. А по уровню сложности архитектура, пожалуй, первейшая из противоестественных культурных дисциплин. Вся история архитектуры — история огромных усилий большого количества людей. Ее изучение даже начинается со свидетельства показательного в своей бе-зумной сложности действия: установки гигантских камней вертикально и придания этому стоянию определенного порядка (см. дольмены, менгиры и кромлехи). Вертикаль всегда требует усилий, от вертикальности даже «человеку прямоходящему» надо иногда отдыхать. Да, архитектура говорит о больших серьезных вещах, сообщает о мировом порядке, величии, Боге, побеждает хаос, помогает находить и осознавать целым цивилизациям свои пределы.
Но стало ясно, что за естественно-видовой человеческой стройкой нужно наблюдать там, где нет архитектора, то есть в вернакулярных постройках. Архитектурная теория давно и часто обращается к этим примерам, изучая то юрты, то иглу с северными срубами, то древние перуанские поселения — традиционное местное жилище, вытекающее из простейшей и доступной строительной практики, которая закрывает утилитарные необходимости. Все эти вещи давно стали историей, не меняются веками, тиражируются снова и снова (как тот же дом с мезонином). Поэтому самым интересным и живым оказалось наблюдать за тем, как для себя строит современный человек — там, где для этого есть достаточно свободы, где он сам себе хозяин и сам судья своему чувству прекрасного. Так мое внимание обратилось на дачи.
Такого количества и качества дачного вернакуляра, как в России, больше нет. Нигде из сравнимых по экономической силе и по размеру стран нет возможности строить бесконтрольно, что просит душа, и нигде нет столько частных домовладений: по данным опросов ФОМ, 46% россиян владеют дачами (где, в свою очередь, почти все построено без архитектора). Вероятно, чисто количественно это главный архитектурный феномен ХХ века, а вовсе не панельное домостроение и тем более не конструктивизм.
Три эпохи русской дачи
Имеет смысл разобраться в происхождении явления, чтобы понять, как в России появилось столько таких дач. Для краткости историю дач мы разделим на три больших периода: довоенный, послевоенный и постсоветский. В дореволюционный период углубляться не стоит — у нас нет достаточного количества сохранных примеров, а те, что есть, дело рук профессионалов и редко подвергаются вернакулярным трансформациям.
До 1940-х годов люди, имевшие заслуги перед государством, объединялись в кооперативы и строили закрытые поселки с общими интересами и досугом. Такие поселения часто располагались на стародачных территориях и внешне носили черты упрощенного деревянного модерна.
При беглом осмотре дач этого периода сразу приходит на ум альбом проектов дач Григория Судейкина 1913 года, явно вдохновлявший строителей по принципу «пространственная планировочная схема минус декор». Именно в этом периоде рождается архетипическая «профессорская дача» со своим языком холодного остекления веранды, требующего особой разрезки стекол и орнаментальности. Язык был настолько самодостаточным и совершенным, что даже старавшимся победить любую старину конструктивистам он оказывался не по зубам: дачи по проектам Ильи Голосова и братьев Весниных выглядят вполне традиционно, соответственно дачному периоду.
Во втором, уже массовом периоде развития дач — с конца 1940-х и с всплес-ком в 1960-х — решалась прежде всего продовольственная задача. Архитектура периода — как правило, типовой садовый холодный домик из дерева, где можно отдохнуть от дел в огороде. Дома этого периода состоят из ограничений, а ландшафт участка формируется рядами грядок и узкой тропинкой к хозпостройкам в глубине участка.
Несмотря на всю бытовую неустроенность, дачи этого периода — большой социальный прорыв, при котором люди практически всех классов могли позволить себе отдельное от основного дома место для досуга, построенное сообразно смекалке, возможностям и фантазиям. Часто этот путь к обособ-ленной жизни занимал десятилетия, результат был компромиссным, зато он становился настоящим триумфом свободы в обретении собственного мира и мечты, до которой человек мог и осмеливался дотянуться.
Роскошь на даче была законодательно ограничена этажностью и планировкой, туалет с кухней должны были быть вне дома, но и без учета этих законодательных ограничений в условиях отсутствия в продаже стройматериалов и сложности приобретения даже их заменителей строительство давалось непросто. Само ограничение материалов стало эстетическим признаком периода: доски от деревянных ящиков или кабельных катушек шли на обшивку фасада — они были короткими, поэтому их красиво укладывали елочкой или делали остроконечные края, заполняя стену орнаментом, как бы побеждая вынужденность через личный выбор красоты. Способность преодолевать проблемы, связанные с повальным дефицитом во всех областях экономики, способствовала повышению социального статуса владельца и свидетельствовала о настоящем умении жить.
В третьем периоде, после распада СССР, все ограничения на качество и размер домов снимаются. Дефицит материалов заканчивается, загородный дом становится не только дополнением городской квартиры выходного дня, но и полноценной альтернативой. Несмотря на то что дома часто строятся с участием профессиональных строителей и даже архитекторов, в этом периоде снова всплывает видоизмененный альбом проектов Судейкина 1913 года с сантехническими дополнениями и активно тиражируются все те же типовые проекты СССР — иногда взятые без изменений, иногда упрощенные или с другими материалами.
Характерно также и то, что в загородном строительстве исчезла какая-либо законодательная регуляция: стало можно все. В этом периоде случается небывалый расцвет фантазии, часто не подкрепленный ни расчетом, ни расчетливостью. Стали строиться дома, вдохновленные и примерами «большой архитектуры», и снами, и фольк-лором, и идеей чего-то невиданного. Дачные дома более ранних периодов тоже перестраиваются, адаптируясь к современности новыми материалами и другими изменениями, которых требует жизнь. Такие трансформации, даже несуразные с виду, — позитивный процесс, не деградация, а, скорее, погоня за жизнью, где утрата первоначального облика — плата за сохранность.
Язык дачного вернакуляра
Стили большой архитектуры — язык, который почти всегда выражает социальные и общественные процессы, происходящие в исторический период. Зная его, мы довольно легко можем понимать время, страну, настроения в обществе: так, мир тревог и страха порождает романскую архитектуру, мир надежды и веры в Бога разговаривает языком готической архитектуры, с верой в разум и человека приходит Возрождение.
Дачный вернакуляр разговаривает о малом, он говорит на языке бытовых причин и условий. В этом есть своя большая поэзия и красота, которая просто про жизнь, ее ограничения и трудности, про радости, надежды и страхи, про личную борьбу, свободу, мечты и про смелость быть непохожим. От этого хочется пристальнее всматриваться, разбираться и понимать, что стоит за формой тех или иных привлекающих мое внимание вернакулярных построек. Они удивительны и очень много говорят о нашем настоящем, пусть и выглядят на первый взгляд довольно отталкивающе. Умение понимать и видеть альтернативную красоту в таких постройках не менее ценно, чем уметь отличить английский классицизм от русского, — в конце концов, за каждым из них стоят смыслы, ценности и черты идентичности, хотя и разного масштаба.
Погружаясь в исследование дачного вернакуляра, я составил что-то вроде небольшого словаря его смыслов и причин, чтобы в следующий раз, когда вы встретите такие дома, вы понимали язык, на котором они говорят.
Словарь смыслов вернакуляра
Дома-манифесты
Единственный тип, где дома задумываются как самостоятельное эстетическое высказывание. Иногда в них есть отсылки к классической архитектуре, даже храмам или доисторическим формальным архетипам, очевидно не вполне осознаваемые авторами. В результате получаются постройки самых разных форм и размеров. В домах этого типа можно встретить украшательство как самостоятельное и самоценное явление. При этом изначально задуманный автором образ часто становится невозможен из-за неправильных финансовых расчетов, дома не будут достроены, а мы можем наблюдать заложенные в них идеи недопроявленными. В самом замысле дома-манифеста есть отсутствие расчетливости, и многие решения выглядят иррациональными, зато очень личными. Часто за постройкой такого дома чувствуются героические усилия, как минимум творческие.
Нарост
Вынужденный сюжет, который предполагает перестройки старого строения. Тут к чему-то малому, часто довольно изощ-ренному, иногда построенному по проекту или исторической постройке, пристраивается что-то бесстыдно большое, утилитарное и простое. Причем если форма старого часто симметрична и закончена, то форма нового нароста может быть любой, какая окажется необходимой для вмещения всего, что требуется. Конечно, большое новое тело приносит очень сильный дисбаланс, и в этой несбалансированности появляется механистическое очарование непреднамеренности.
Раздел
Собственники делят объект пополам: либо с самого начала, либо со временем, — и владельцы по тем или иным причинам не считают необходимым или не могут договориться о приемлемом совместном владении, что отражается на здании. В результате постройка, некогда задуманная цельной, как правило симметричная, превращается в двухсоставную (как правило), но все еще сохраняющую намек на бывшую цельность. Это может быть просто разная краска, может быть обветшание одной части при обновлении другой, может быть утрата декора на одной половине при сохранении его на другой. Граница выглядит мнимой, при этом эстетически доминирующей над основной формой.
Окукливание
Это явление существует в моменте и относится к разряду незавершенных строек. Люди живут в деревянном доме и мечтают о каменном. Они постепенно покупают кирпичи и складывают стены вокруг старого здания, в котором продолжают жить. Новый дом будет не такой, как предыдущий, поэтому нередко окна совпадают лишь частично. Когда-нибудь кирпичные стены образуют панцирь вокруг деревянного дома и его снесут. Но в моменте дом имеет два фасада, органический и ширму, которая когда-то станет домом-мечтой. А может быть, на это никогда не хватит ресурсов и старая постройка так и будет стоять в кирпичном коконе из смелой фантазии.
Опрощение
Сюжет, который чаще встречается в черте города и у придорожных домов, чем в пригороде, и затрагивает старые деревянные дома. Некогда с любовью и вниманием сделанная и состарившаяся резьба или просто сложно выполненная отделка заменяется пластиком или металлом, при этом с сохранением основной формы. Здание становится похожим на само себя, но без деталей, погружается как бы в туман, в котором детали не имеют значения. Строителями и инициаторами, как правило, эта трансформация воспринимается как положительное изменение, ведь дом становится долговечнее и избавляется от совершенно лишних с точки зрения эксплуатации индивидуальных черт, ведь «орнамент — это растраченная впустую рабочая сила, а тем самым растраченное здоровье». По сути, через избавление от лишнего здание стремится обрести вечную жизнь.
Приладка
По мере нужды изначальная форма дома обрастает пристройками с изначально не запланированными функциями. Вместо одномоментного расширения делается выбор в пользу постепенного. Здесь ничто ни над чем не доминирует и часто не стремится к объединению. Разрастание начинается, очевидно, из-за нехватки денег на один крупный проект. Для приладки характерны формальная сложность, многодельность, очень низкое качество стройки и материала. Получившийся внешний вид интернационален и вневременно архетипичен: вернакуляр такого типа встречается в самых разных точках земли.
Ослепление
Здание переживает внутреннюю трансформацию, или образ жизни хозяев становится таким, что потребность в некоторых или даже во всех окнах исчезает. Возможен и вариант, когда изначальная планировка дома не предусматривает никаких или почти никаких окон на фасаде. Причем часто их очертания остаются для сохранения базовой целостности замысла, но иногда утрачиваются полностью. В первом случае фасад становится прихотливее (сохранение абриса проемов как дань красоте). Во втором же случае полная утрата окон вступает в противоречие с представлением о фасаде дома как о проекции внутреннего пространства наружу.
Заключение
Мне нравится думать, что «человек преодолевающий», который ставил вертикально те самые гигантские камни в самом начале истории архитектуры, — он же и строил дачи в отпуск, не боясь холода, дождя и дефицита. Разница только в том, что почему он ставил вертикально камни, неизвестно, а зачем строил и перестраивал дачи — ясно: чтобы лучше жить.
Я искренне люблю всю эту разношерстную фактуру. Иногда боюсь, что одинаковость и здравый смысл навсегда победят на этом поле фантазию, инаковость и смелость. Как долговечный, аккуратный сайдинг с вездесущим профлистом победили резные деревянные наличники и фасад из коротких дощечек елочкой. Мне не хочется быть наивным и призывать все это сохранять, напоминая, что когда-то и советский модернизм, и конструктивизм, да и даже церкви не ценили и рушили. Конечно, все эти дома когда-то уйдут, это неизбежно. Просто хочется успевать замечать и успевать любоваться ими, пока они с нами. В конце концов, это тоже пусть совсем не парадная, но очень интимная и настоящая часть нашей идентичности.
Опубликовано в журнале "Русский пионер" №132. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".