Утро началось с того, что кто-то бухнулся мне на ноги.
Я ещё не открыл глаза, но уже понял — это Эля. Она так делает: не просит еду, не мяукает у двери, а просто приходит и ложится. Как будто хочет убедиться, что всё на месте. Что мир не рухнул за ночь.
Я пошевелился — она аккуратно, с достоинством спрыгнула. И через секунду из коридора раздался топот.
Эмма. Носится.
Прошла неделя после операции.
Семь дней назад я нёс Элю домой в переноске — ошалевшую от наркоза, в смешной голубой попоне. Она смотрела на меня таким взглядом, как будто говорила: «Ты это серьёзно? Это что, вообще законно?»
Несколько дней она ходила аккуратно. Медленно. Почти торжественно. Попона мешала, живот был сбрит, и она явно не была в восторге от своего нового образа. Хотя, если честно, Эля и всегда ходит так — будто королева на приёме. Просто теперь в попоне.
Но сегодня я попону снял.
Маленький аккуратный шовчик на голом, розовом, смешном пузике. Всё чисто. Всё зажило.
Эля понюхала воздух, посмотрела на меня, потом куда-то в сторону. И неспешно, с достоинством пошла на кухню.
А вот Эмма — та сразу почувствовала, что мама снова в строю.
Эмма носилась по коридору с таким энтузиазмом, как будто неделю копила энергию специально для этого момента. Влетела на кухню, выскочила обратно, запрыгнула на диван, спрыгнула, помчалась снова.
Эля наблюдала за ней секунды три. Потом — не выдержала. Вроде бы и мама, вроде бы и с достоинством — но тут такое веселье.
Подключилась. По-своему, конечно — без суеты, без визга. Просто вдруг оказалась рядом в нужный момент, тронула лапой, отпрыгнула. И снова — вид невозмутимый. Я тут просто проходила мимо.
Эмма от этого стала носиться ещё громче.
Агонёк услышал их обеих раньше, чем они добежали до его батареи.
Он вообще всё слышит раньше всех. Сидел на своём любимом месте — голова чуть набок, уши вперёд. Слепой от рождения, но ориентируется в квартире лучше нас всех. Знает, где миска, где порог, где коврик. Знает, когда я встал, когда открыл холодильник, когда мама с сестрой затевают возню.
Эля пробежала — он потянулся носом. Учуял. Понял. Встал.
И тоже пошёл разбираться, что за праздник без него.
Втроём они устроили такое, что я просто стоял и смотрел. Эмма — вихрь. Эля — точность и хладнокровие. Агонёк — свой ритм, свои маршруты, но в гуще событий.
Когда наблюдаешь за ними — понимаешь, что у каждого свой способ быть живым.
Эмма — это скорость. Ей надо всё сразу, сейчас, немедленно.
Эля — это присутствие. Она не суетится. Но она всегда там, где важно. Умеет и поддержать возню, и остановить одним взглядом. Мама — она и есть мама.
А Агонёк...
Агонёк — это отдельная история.
Он никогда не видел ни одного рассвета. Ни одной миски, ни одного из нас. Но он знает, кто где. Знает, когда в доме хорошо, а когда что-то не так. Когда Эля лежала после операции — тихая, ещё не отошедшая — он пришёл и лёг рядом. Просто рядом. Не трогал, не беспокоил. Просто был.
Я тогда долго на них смотрел.
Думал: вот это и есть — чувствовать. Не глазами.
Эля сейчас сидит у двери и смотрит на меня с выражением, которое я уже выучил наизусть.
— Пока нет, Эль. Ещё неделю.
Она моргнула. Ушла. Вернулась. Посмотрела снова.
Это будет долгая неделя.
Пока она восстанавливалась, я много думал про стерилизацию. Не в первый раз — но каждый раз перед этим читаешь, сомневаешься. В нужный ли момент? Правильно ли?
Ветеринары давно разобрались с этим вопросом.
Оптимальный возраст для кошки — 6–8 месяцев, до первой течки. Именно тогда операция даёт максимальную пользу: снижает риск рака молочных желез практически до нуля, убирает гормональный стресс. Для котов — 6–10 месяцев: метки, агрессия, ночные концерты — всё это уходит или не начинается вовсе.
Но главное, что я хочу сказать отдельно: стерилизовать можно в любом возрасте, если животное здорово. Взрослые кошки 1–7 лет переносят операцию хорошо. У пожилых — нужна подготовка: анализы, УЗИ, иногда кардиограмма. Чуть больше внимания до — и всё будет нормально.
И пожалуйста, не слушайте тех, кто говорит «пусть сначала родит». Течки без вязки — это стресс для организма, а не польза. Никакой пользы. Только стресс.
Эля прооперирована. Шовчик чистый. Неделя прошла.
И вот она — ходит по квартире с достоинством, поглядывает на дверь и держит в тонусе двух своих.
Вечером все трое оказались на диване.
Эмма — разлеглась поперёк, ей всё равно. Агонёк — рядом с Элей, прижался боком. Эля — в центре. Как и положено маме.
Я смотрел на них и думал: ну вот. Всё на месте. Всё нормально.
Шовчик заживёт. Неделя пройдёт. Эля выйдет на улицу. Эмма продолжит носиться. Агонёк будет слушать мир своими ушами и знать о нём больше, чем кажется.
А я буду рядом.
Наверное, этого вполне достаточно.