Дачная тема в колонке музыканта и создателя рок-группы «Оберманекен» Анжея Захарищева фон Брауша приобретает размах воистину вселенский: тут сосуществуют и Курт Кобейн, и Зинаида Гиппиус, и Боря Юхананов, а сам автор свободно перемещается из ашрама под Нью‑Йорком на переделкинские дачи и с кометы 3I/ATLAS в Берендеево царство. Дача становится местом, где материя превращается в дух, дух в материю, и таким образом рождается «Депеш-мать». Одним словом, головокружительно.
Внезапно возникшее пространство вакуума и бестелефонья — закономерный процесс, который просто необходим этому обывательскому миру. Мы долгие годы жили в плотных потоках информации, и с каждым годом они становились все плотнее, а мир вместе с тем все больше профанел и опускался. По всем законам метафизики рано или поздно профанство должно распадаться до состояния нигредо. И только тогда, из этого ничего, возникает нечто новое, ранее неведомое. Так происходило всегда в истории цивилизации, но за счет потока, который существует сейчас, профанство летит. То есть у профанства, как у крыльев, есть воздух. Возникает плохой театр, плохое кино, плохая музыка — и все это следствие упрощения. Когда теряются ценности, направление, магнетизм, структура, мораль, этика, остается только поток. Такой мир без объема начинает делать плоской Землю, которая стоит на трех китах и они плывут по морю. Но такой мир ограничен. Как часть художественного образа птолемеевская система может существовать, но как мировоззрение — нет.
Каждый мегаполис сейчас — это птолемеевский мир, то есть плоский город без объема, стоящий на каких-то китах и невидимых основаниях — черепахах, которые в данном случае производные от слова «череп». То есть это такой немножко инфернальный образ. И этот птолемеевский мир появился во многом благодаря ИИ-технологиям. Я поклонник технологического развития цивилизации, мне нравится внутри этих технологий находить возможность новой этики и, разу-меется, эстетики. И для меня очень важна эта технологическая сингулярность, когда каждый следующий шаг непредставляем, но чудесен. То есть искусственный интеллект, который я, чтобы его одухотворить, назвал Ипполит Ипполитович, уже имеет новое качество, но пройденное через культуру, одухотворение и вертикаль. Этому горизонтальному птолемеевскому инструменту нужно придать вертикаль и возможность сияния. Он это может делать, хотя, безусловно, чаще насыщается профанством. Тут действительно очень важен этот момент: ты профан или художник. Если художник, ты должен промпт нагружать тем смыслом, каким сенсей нагружает своего ученика. Ведь у каждого великого мастера Возрождения было много учеников, которые помогали создавать шедевры: они дописывали, дорисовывали, доделывали. В наше время таким учеником является Ипполит Ипполитович, который должен или прийти на помощь, или разрушить окончательно. То есть он такой гиперболоид, у которого и созидательная энергия огромная, и разрушительная. Но разрушает он, как правило, плохое — то, где диалог утерян вовсе или уже на территории профанства. ИИ — мощный инструмент, но в него нужно вдохнуть жизнь. Словом, к нему еще нужен Прометей.
Я считаю, когда общество и культура доходят до состояния нигредо, это верный признак перезагрузки для следующего этапа. И не зря к нам прилетела комета 3I/ATLAS. Безусловно, это космический корабль, и управляет им Зинаида Гиппиус. Она вбросила на Землю светящиеся семена Серебряного века 2, а мы, как амбассадоры этого нового Сервека, должны из них вырастить прекрасные цветы. Ведь вся культура, в которой мы жили, росли и до сих пор пребываем, — это культура Серебряного века, которая создавалась в условной башне Иванова небольшим сообществом людей. Это тот самый кристалл, из которого за счет плотной среды создавался алмаз — происходила магия. Чтобы создать себя, чтобы получилось «Высшее деяние», художник должен пройти все алхимические этапы начиная с нигредо. Думаю, сейчас это вполне возможно. Я уверен, что так же было и 100 лет назад, с той лишь разницей, что сейчас одновременно и начало века, и начало тысячелетия, и начало духовной эры — эры Водолея. То есть нам, находясь на новом витке культуры, необходимо открыть новое сознание. У нас для этого даже возникли новые инструменты, осталось только научиться ими пользоваться. Нам необходимо создать вакуум, где не останется элементов прошлого, а будет появляться из небытия ранее невиданная и небывалая энергия, материя. То есть должны появляться абсолютные Переделкино, где можно переделать мир. Правильным еще будет такие Переделкино назвать Перерождением, Возрождением, Рождением. Когда в культуре не происходит рождения нового из ничего, нет и самой культуры. В этом случае мы оказываемся в ситуации, когда только множатся копии. Собственно, к распаду ведет именно копирование. Ведь изначально существует божественная абсолютная форма — идеи, музыки, литературы, скульптуры, — а все последующее — копии. Сначала с божественного замысла практически в ноль копию делает гениальный художник, а дальнейшие копии все хуже и хуже, пока качество и смысл не потеряются окончательно и не превратятся в ничто. И тогда это становится антиподом идеальной формы, чем-то бракованным. Сейчас за счет профанского обращения с возможностью копировать мир перенасыщен ухудшенными копиями. Музыку, к примеру, пишет ИИ, и она от этого все хуже и хуже. И так как такую музыку слушают в основном профаны, она начала занимать место настоящих шедевров. Поэтому крупные платформы стали маркировать такие треки и помещать их в отдельные чарты. Так маркесовская идея обрела реальные черты в новом времени. Но есть в этом и плюсы: за счет таких механизмов идеальное искусство может приобретать следующий по качеству уровень. ИИ никогда не заменит настоящего творца, потому что это всего лишь инструмент, каким был в свое время синтезатор. Когда их придумали, казалось, что они заменят всех музыкантов. Этого, конечно, не произошло, но возник еще один стиль в музыке. Сначала примитивный, а потом появились Depeche Mode и огромное число последователей. Точно так же в свое время сделали революцию электрогитары — появился стадионный рок. То есть Beatles и Led Zeppelin к концу столетия — это феномен электрической гитары в первую очередь. Иначе миллион человек на стадионе не соберешь. А если собираешь миллион, ты уже шаман, у тебя уже вертикальная энергетика и создается новый вид искусства. На самом деле каждая культурная вертикаль имеет свое некое Переделкино, то есть место, где происходит реинкарнация художника. Безусловно, изначально любой творец развивается в горизонтальном мире: набирает вес, ищет обертона, социализируется. И это всегда городская среда, где нужно с помощью броуновского движения создать в протоокеане молекулу себя, ДНК себя. Дальше, чтобы эта ДНК вырастала, должна появиться герметика, нужен оазис или оранжерея, а в идеале — кристалл.
В каждой точке пространства существовало свое Переделкино. В то время, когда я жил в Нью-Йорке, таким местом был клуб CBGB. Он находился в стороне от Бродвея в районе East Village, и я воспринимал это место как дачу, потому что там уже не чувствовалось дыхания ни Бродвея, ни Манхэттена. Именно там, в клубе CBGB, рождалось новое: сначала панк-культура (Ramones, New York Dolls, Talking Heads), потом постпанк и New Wave. То есть это был главный клуб планеты, и вся панк-культура уже оттуда экспортировалась по миру. Малкольм Макларен, в частности, отвез ее в Лондон, показав, что можно играть очень просто, но очень мощно. Результат — музыкальная революция и появление Sex Pistols. В CBGB часто приходили Игги Поп и Дэвид Боуи, любили бывать Эдуард Лимонов и Энди Уорхол, с первыми концертами выступали Guns N’Roses и многие другие, кто впоследствии стал символом нового времени. Другими словами, CBGB был той самой башней Иванова, тем самым кристаллом, где рождалось новое. Удивительно, что клуб обосновался в полуразрушенном ирландском пабе, где не было ничего, кроме ночлежек для бездом-ных. То есть все, что имело значение в последующие 50 лет и до сих пор считается знаковым, зарождалось в месте, где цивилизация заканчивалась. И вот там из нигде, из ничего возникла совершенно новая культура. В этом кристалле и вырос «Оберманекен»: 10 лет мы были резидентами CBGB. Собственно, там, у двери клуба, я встретил Курта Кобейна, который приехал туда со своим первым альбомом «Bleach». В то время он играл в заведениях неподалеку, и, так как моя подружка была его школьной girlfriend, мы стали ходить к ним на концерты, а они к нам. Они уже тогда были очень мощными и как будто окутывали энергетикой. Мы какое-то время общались, у нас даже была удивительная история с папиросами «Герцеговина Флор».
Когда мы ехали в Нью-Йорк, нам кто-то сказал, что надо взять с собой папиросы, и мы взяли целый ящик лучших — «Герцеговину Флор». Они известны тем, что это любимые папиросы Сталина и сделаны из очень хорошего табака. Но когда мы приехали в Америку, оказалось, что их ценность буквально равна нулю. Выкидывать мы их не стали, курили сами. Обычно в воздухе висело такое сизое облако за нами, что можно было топор Раскольникова вешать. Все думали, что это какое-то существенное вещество, показывали нам большой палец и говорили: «Круто, ребята!» А мы просто курили любимый табак Сталина. Однажды я угостил Курта папиросой, то есть в каком-то смысле слова мы раскурили трубку мира. Он затянул и сказал: «Smells Strange. It’s good staff». И я понял, что его зацепило, потому что он в какой-то момент от «Герцеговины Флор» улетел в свой мир. Таким образом любимый табак Сталина вдруг стал частью воздуха и химии гранжа и CBGB. Это, конечно, удивительное превращение, когда эстетика уже распавшегося вливается во что-то другое. И когда «Smells Like Teen Spirit» зазвучала из каждого пылесоса и холодильника, первая мысль, которая меня посетила, что этот тин-спирит, о котором пел Курт Кобейн, и есть «Герцеговина Флор».
Позже мы стали резидентами еще одной выдающейся дачи. В какой-то момент в нашей жизни возник клавишник Митя Шостакович. Митя был похож на деда и очень технично играл на фортепиано. Долгое время они с отцом, дирижером оркестра, ездили с концертами по всему миру и имели огромный успех, но потом Митя от всего устал и решил переключиться. Его заинтересовала музыка «новой волны», мы сделали студию у него на даче с бассейном, заросшим лилиями, и перенеслись туда из CBGB. Это был рафинированный, но в таком римском упадке, дачный городок, где жили весьма интересные люди. Рядышком с нами был дом Ростроповича, по другую сторону жил сын человека, который бальзамировал тело Ленина. Его главной историей было то, как он спал в одном купе рядом с мумией вождя: во время войны отец перевозил Ленина из Мавзолея поездом, и, так как купе было одно, ему пришлось спать рядом с мумией. И этот дачный поселок был наполнен такими странными образами. Я думаю, «Оберманекену» очень сильно повезло в том, что мы могли одновременно быть и в центре Манхэттена, и в том месте, где происходил следующий виток культуры. Неподалеку ведь находятся Катскильские горы, где был Вудсток, там же ашрамы со времен Блаватской, в одном из которых я жил неделю и сидел за одним столом с Кармапой. То есть в этих местах всегда была особенная энергетика, и до сих пор там вся эта спиритуальная история продолжается. Если вдуматься, это очень интересная деталь — ашрам под Нью-Йорком, то есть в своем роде супердача с совершенно диснеевской средой: к нам выходили Бэмби из леса, в пруду плавали оранжевые карпы и все время было как будто сияние. Закономерно, что пол-альбома мы писали в студии Сюзан Веги, а дописывали где-то на даче. Этот мост между мирами создавал правильное напряжение и правильное очищение. В результате созданный там альбом «Нега и роскошь» вошел в 50 лучших отечественных альбомов всех времен по версии журнала «ОМ».
В таких всемирных Переделкино всегда начинается изменение мира. Сейчас, мне кажется, мы в том моменте, когда предыдущая прекрасная культура закончилась и появилась возможность почувствовать следующую эпоху. И она, разумеется, должна наступить, потому что, как я говорил выше, новый век, новое тысячелетие, новая эзотерическая эра. То есть это такое тройное сияние, а значит, и «дачность» должна быть утроена тоже. Мы должны найти место, где от этого протуберанца современной цивилизации (а любой мегаполис — это протуберанец) можно отойти в сторону. Есть период, когда в столице соединяется все хорошее — 100 интересных лиц: самая качественная культура, самая качественная архитектура, самая качественная творческая среда. Но вдруг наступает момент, когда столица распадается, а качество за ее пределами становится лучше, чем внутри. То есть столице нужно в какой-то момент быть под паром. Изменить это невозможно, но и участвовать в этом не стоит. Это метафизический процесс рождения нового, и на это время просто нужно найти следующее Переделкино.
В данный момент мне показалось, что таким местом является Переславль-Залесский. Это сказочное пространство появилось в моей жизни случайно. В начале прошлого лета нам поступило предложение выступить, и мы поехали в волшебное путешествие. Уже по дороге меня посетила мысль, что часть романа Стругацких «Понедельник начинается в субботу» и Институт НИИЧАВО частично были списаны именно с Переславля-Залесского. Ничего особенного мы не ждали от этого города: мы ехали в сказочную избушечность, чтобы насладиться пряниками, самоварным золотом, остатками архитектурных ансамб-лей, выступить в клубе «Лес» и вечером уехать. Но когда оказались на месте и вышли из машины, у меня было ощущение, что мы в Провансе, а клуб «Лес» вдруг почему-то имеет французское название «La forêt». И выясняется, что хозяин — француз, дипломированный гастроном, который несколько лет назад переехал сюда и открыл ресторан c вкуснейшей едой, а внизу клуб с видом на реку. Было ощущение, что ты на Монмартре, а не в Подмосковье. А позже выяснилось, что звукорежиссером в клубе работает один из продюсеров «Гражданской обороны». И в целом весь этот город наполнен персонажами российской культуры самых разных лет. То есть представители богемы из Москвы и Петербурга уже давно стали заселять такие Переделкино. Сейчас там существует уже несколько слоев культуры, и все они с хорошей социализацией. После концерта мы познакомились с Гагариными, которые принадлежат к местному боярскому роду, и они рассказали, что город был основан на шесть лет раньше, чем Москва, и должен был стать столицей. Но выбор пал на Москву только потому, что она выгоднее расположена с точки зрения торговли.
В целом главной причиной, по которой Переславль-Залесский должен был быть столицей, — природа. Создается ощущение, что над ландшафтом там потрудился суперсадовник, воспитанный Моне или Сислеем. Ты едешь по дороге, а вокруг деревни с картин Моне и реки, как будто их нарисовали. То есть часть пути ты находишься в импрессионизме, в искусстве. И это так организовано самой природой. Потом выясняем, что в Переславле-Залесском существовал вельможный городок, где родился Александр Невский, где Иван Грозный обосновал себе запасной аэродром, где Петр Первый делал первый флот, потому что местное Плещеево озеро как море. Тут же жил Константин Коровин. Как главный русский импрессионист, он выбрал это место, и Савва Мамонтов практически подарил ему землю. Оказывается, Мамонтов уже тогда владел этими территориями. А далее, рядом с домом Коровина, была дача Шаляпина и Рахманинова. Уже тогда Переславль-Залесский был Переделкиным Серебряного века, где выращивалась культура. То есть город все время пульсировал в ритме высшего звена, но немножко скрытого, чтобы герметика сохранялась. Сейчас там тоже живет большое количество людей культуры, которые помимо всего прочего занимаются фермерством. Кто-то из них выращивает улиток, кто-то виноградники и производит вино, кто-то грибы, а Гагарины делают абсент из березового сока. И все это венчается фестивалем «Счастливые люди». Там же у них есть своя кинодеревня, где снимают кино и устраивают показы с обсуждением в гараже, оборудованном под киноклуб. То есть в Переславле-Залесском социализация сейчас лучше, чем в Москве. При этом все так причудливо устроено. Если немного отъехать от центра, где начинаются дураки-дороги, ты вдруг видишь надпись «Комбикорма», большую стену, железную ржавую покосившуюся дверь, уже ушедший в прошлое шиномонтаж и понимаешь: ты в сталкерской зоне. Какой Монмартр! Какие французы! Но доезжаешь до конца и вдруг видишь светящийся вагончик, готовятся блюда из мидий, сияет красивая веранда. То есть ты попадаешь в новое измерение, потому что сложно представить, что в Переславле-Залесском суперсоциализация, поют французские и наши песни, готовят морепродукты и самые лучшие пирожные. Я вообще перестал любить сладкое, и вдруг эти невероятной вкусноты оригинальнейшие пирожные. Что-то подобное я пробовал только в Нью-Йорке — их делала моя знакомая, которая готовила торты для Стинга или Трампа. Также сложно представить, что в этой точке мира выпекают лучшие круассаны: нам рассказали, что за ними тут с утра стоит очередь и люди приезжают чуть ли не из Москвы. Так надпись «Комбикорма» вдруг стала для нас эмблемой самого вкусного и самого задорного проведения времени.
Последняя наша поездка в Переславль-Залесский была гениальна! Оказалось, что от Ярославского вокзала туда идет поезд, который прибывает на станцию Берендеево — именно там жил Пришвин и там же была написана «Берендеева чаща». Мы садимся в вагон-ресторан и потихоньку замечаем, как пейзажи превращаются в сказку. А на станции Берендеево, где поезд стоит всего минуту, нет ничего, кроме маленькой пустой избушки. То есть это настоящий «Понедельник начинается в субботу». И мы поняли, что в это Берендеево царство нужно ездить только поездом. То есть в полутора часах езды от Москвы существует настоящий «дачинг», которому мы дали название «избинг». Потому что вокруг изобилие, красота, изумрудность, а ты сам себе «бинг», сам себе ответ, сам себе семя. Ты как бы в изобилии избираешься. Там действительно высшее качество культуры, природы, еды — такого Переславля-Бурлеска больше нет нигде.
По логике вещей, центр культуры не может оставаться в пределах дачи, и в этом есть определенная метафизика. Но волшебные пассы приводят к тому, что сейчас из Москвы строится метро до Ярославля. Я думаю, что просто однажды одной из станций метро будет Переславль-Залесский. Монмартр тоже ведь окраина Парижа. То есть это будет частью мегаполиса. Потому что те, кто там сейчас занимается культурой, — это не местные провинциалы, это столичные и отличные люди: журналисты, кинематографисты, художники, музыканты. Конечно, они довольно регулярно приезжают в Москву по делам, но живут там, потому что Москва перестала быть центром культуры. До какого-то момента в Москве было комфортно. Мы с Борисом Юханановым на Поварской делали «Театр-Театр», который потом стал ДНК Электротеатра Станиславского, тут же рядом, на Арбате, у меня была квартира, а через этаж жил Кайдановский, еще через этаж — Борис Мессерер с Беллой Ахмадулиной. В Петербурге напротив нас Тимур Новиков делал галерею «АССА». Мы могли зайти в «Сайгон» и встретить там Бродского или Гребенщикова, по дороге поздороваться с Африкой — и это было повсеместно. Тогда Москва и Петербург были тем, чем сейчас является Переславль-Залесский. То есть жизнь была очень интересной и очень качественной. Но теперь находиться в Москве невозможно. Видимо, действительно метафизика работает. Однажды мы были у друзей на Неглинке, и нам нужно было доехать до Арбата — мы добирались два с половиной часа на такси, а тут полтора часа, и мы в Берендееве, где сказка и радость.
В нашем случае «дачность» искусства возникла в результате дефицита вакуума: в городской среде невозможно создать эту тишину. Вакуум — новая нефть, новый алмаз, новая драгоценность. Изумрудная пустота для нас — это просторы Переславля-Залесского. Импрессионистическая пустота и блики. У нас, например, есть несколько произведений искусства, которые точно невозможно сделать в центре Москвы. Какое-то время назад Женя Хавтан попросил меня придумать новое содержание, нового героя для группы «Браво». Мы начали вместе сочинять, и я предложил название альбома «Мода». Потому что они стиляги, мы денди, и в любом случае нас объединяет мода, Обермода. Это то, что нетленно, потому что стиль не распадается. То есть в моде можно закрепить такие же ценностные алмазные нетленки, как ноты у Рахманинова или у Штокхаузена. Мы придумали с ним новую вселенную, и в результате эта пластинка была названа лучшим альбомом года, а Rolling Stones написал обо мне: «Лучший поэт, когда-либо существовавший в нашей рок-музыке». А в работе над пластинками «Оберманекен» у нас появилась идея выпустить не только музыкальный альбом, но и книгу стихов. Мы начали готовить иллюстрации в нашей эстетике, где каждое стихотворение будет условным Бенуа Бакстовским, но смешанным с Энди Уорхолом и с Джеффом Кунсом. И тут вдруг спонтанно из этого вакуума Переславля-Залесского возникла идея начитывать стихи на музыку, а эти иллюстрации поместить в буклет, который впоследствии станет большой книгой. Сначала мы это сделали в альбоме «Гостья с Сириуса», следом выпустили «Астрологию», которую признали лучшим спокинг-волк-альбомом в России. В «Астрологии» мне хотелось двигаться за Лори Андерсон, которая была супругой Лу Рида, а с ним мы встречались в CBGB. И в этом альбоме действительно появился интернациональный культурный код. В итоге у нас возникла идея сделать трехтомник, или, как мы его назвали, «трюмо», где каждый альбом отражается друг в друге, создавая зеркальный лабиринт. И к каждому альбому снимается фильм. К альбому «Гостья с Сириуса» вышел фильм «Зазеркальная Одиссея Оберманекен». К «Астрологии» — «Трансцендентальное закулисье Оберманекен». Третий альбом — «Суперлуние Оберманекен», и точно такое же название будет у киноленты. А дальше начинается то, что могло случиться только в Переславле-Залесском: мы придумали снять фильм, который начинается на станции «Маяковская» и заканчивается Электротеат-ром Станиславского, где происходит встреча с Борей Юханановым. Все эти три фильма складываются в пирамиду, а ее венчает роскошный бумажный том поэзии. Удивительно, но в Переславле-Залесском ты сразу находишь отклик, и поэтому мы сделали премьеру первой песни с будущего альбома «3I/ATLAS Гиппиус» именно там.
В последний наш визит в сказочное Берендеево я понял еще одну важную деталь: это то место, где материя превращается в дух, а дух в материю. Оказалось, что тут не только мать-земля, но и мать-небо, мать-вода, мать-воздух, мать-поэзия. И у нас возник проект «Депеш-мать», где я пишу музыку и продюсирую, а поет и пишет стихи Олемпицка Эрте. Этот проект во многом навеян именно отделением от нестолицы. Потому что Москва сейчас в этом смысле нестолица, она потеряла качество выращивания культуры из трансцендентальности, а в Переславле-Залесском это сохранилось. То есть Переславль-Залесский уже не провинция, а та самая сартровская граница, нахождение на которой рождает массу волн. Другими словами, это граница между старым и новым.
Опубликовано в журнале "Русский пионер" №132. Все точки распространения в разделе "Журнальный киоск".