Туфли стояли в коробке на верхней полке шкафа. Я достала их утром, провела пальцем по коже и положила обратно.
Коробка была светлая, картонная, с тиснёной надписью на крышке. Внутри пахло новой кожей и тем странным клеем, который всегда напоминает о школьных мастерских. Я закрыла шкаф. Проверила ручку.
Нора подошла и ткнулась носом в колено.
– Через два дня, – сказала я ей. – Будь умницей.
Она шумно выдохнула в пол, легла у батареи и закрыла глаза.
В кухне чайник щёлкнул сам. Виктор сидел за столом с газетой, которую давно уже никто не выписывал, а он всё равно приносил с работы. На блюдце лежала половинка сушки. Он не любил целые.
– Ты во сколько домой? – спросил он, не глядя.
– К шести. У Гали последний урок до пяти.
– Я буду здесь весь день.
Я посмотрела на него. На седину у виска, на поджатые губы. Он всегда так говорил, когда хотел, чтобы я не уточняла.
– Хорошо.
Пальто висело на крючке тяжёлое, как мокрая тряпка. Я надела старые замшевые туфли, которые Нора однажды тронула в щенячестве и получила за это своё первое серьёзное «нельзя». С тех пор она не прикасалась ни к одной паре.
Четыре года.
Я вышла в коридор, обулась, и Нора провела меня до двери, как всегда. Села у порога. Смотрела спокойно, без жалобы.
***
В музыкальной школе было холодно. Батареи стучали через каждые десять минут, Галя ошибалась на одном и том же такте, и я не могла сосредоточиться. Внутри сидело что-то тихое и неприятное, как заноза в рукавице.
Я вспомнила, как мы покупали эти туфли.
Мы зашли в маленький магазин у метро, и продавщица сразу встала со стула, будто ждала именно нас. Лиля стояла рядом, в витрине отражались её плечи и моё лицо. Сестра всегда выбирала мне обувь лучше, чем я сама.
Она взяла с полки пару с низким каблуком, повертела в руках и сказала:
– Возьми эти. Виктору понравится. Он же любит, когда каблук не слишком высокий.
Я не спросила, откуда она знает, что Виктор любит. Я просто взяла.
Потом Лиля наклонилась ко мне, когда я примеряла, и тихо добавила:
– Ты не обижайся. Он сам мне однажды сказал, на каком-то празднике. Я случайно запомнила.
Тогда я запомнила её слова тоже. И забыла через час. А сейчас, в холодной аудитории, они вернулись, как возвращается звук чужих шагов в пустом подъезде.
Галя ошиблась снова, и я положила ей руку на запястье.
– Не торопись. Подумай, куда ты идёшь.
Она кивнула, но я говорила не ей.
***
Я пришла домой в начале седьмого.
Нора встретила меня у двери, но не как обычно. Не крутилась, не совала морду в сумку. Села у порога и смотрела снизу вверх, прижав уши.
– Ты чего?
Она отвела взгляд.
В коридоре пахло новой кожей. Слишком сильно, слишком близко. Я посмотрела на пол и увидела крышку от коробки. Белая, с тиснёным словом, чуть надорванная с угла.
На половике у зеркала лежала одна туфля. Без пары.
Я подняла её. Кожа на носке была разодрана, язычок оторван, каблук в следах, похожих на зубы. Подкладка изнутри тёмная, как будто её мяли мокрыми руками.
Виктор вышел из комнаты в домашней футболке.
– Римма, – сказал он, – ты только не начинай. Я отвернулся на пять минут.
Я молчала.
– Нора, зараза, – добавил он и посмотрел на собаку. – Первый раз за четыре года.
Нора не шевельнулась. Она смотрела мне в лицо и не двигалась.
– Где вторая? – спросила я.
– В комнате. Там ещё хуже.
Я прошла мимо него. В комнате на полу лежала вторая туфля. Тоже без пары, как будто пара потерялась в другом времени. Рядом валялась оторванная стелька. Коробка стояла у кровати, пустая, с продавленной боковиной.
Я опустилась на корточки.
Нора подошла и легла на пороге. Не ближе.
***
Я ужинала, не чувствуя вкуса. Виктор говорил о работе, о том, что во вторник у него совещание, а в четверг нужно забрать что-то из сервиса. Я кивала.
– Туфли куплю тебе новые, – сказал он под конец.
– Юбилей в субботу.
– Значит, завтра съезжу.
– Не надо.
Он поднял брови.
– Пойду в старых, – сказала я. – Замшевых.
– В старых? На годовщину?
– В старых.
Он пожал плечами и встал собирать тарелки. Я смотрела на его спину и не понимала, почему она кажется такой чужой.
Потом я собрала обрывки с пола в коридоре. Подняла каждый кусочек, сложила в коробку, поставила коробку на верхнюю полку шкафа. Ту самую, откуда она и пришла. Шкаф закрывался ровно, ручка поворачивалась туго, как всегда. Чтобы туда добраться, надо было подставить табуретку. Нора на табуретки не вставала. Нора вообще не прыгала выше подоконника.
Я подумала об этом и не подумала одновременно.
***
Ночью я не спала.
В два часа я встала и пошла на кухню. Включила маленький свет над плитой. Чайник был тёплый, как будто кто-то пил до меня.
Я взяла туфлю с половика и положила на стол под лампу.
Следы на коже были неровные. Но неровные не так, как грызёт Нора. У овчарки зубы оставляют дуги, два ряда, симметрично. Здесь были какие-то вмятины, почти вытянутые, без следа клыков. Будто кто-то мял кожу плоскогубцами. И ещё: по краю разрыва кожа была подрезана ровно. Маленьким чем-то острым. Ножницами, может быть.
Я понюхала туфлю.
Пахло не собакой. Пахло клеем и чем-то ещё, похожим на одеколон, который я не узнавала. Не мой. Викторов одеколон был другой, старый, кипарисовый, я его пятнадцать лет подряд покупала сама. Этот был свежее и холоднее.
Нора пришла босиком, то есть беззвучно, и села у моей ноги. Я опустила руку на её загривок. Шерсть была тёплая, живая, знакомая.
– Не ты, – сказала я ей тихо.
Она прижалась к моему колену.
Я взяла вторую туфлю из комнаты. Пошла в ванную, закрыла дверь, включила верхний свет. Посадила туфлю на край раковины и вывернула язычок.
Внутри, под стелькой, которую кто-то неаккуратно всунул обратно, лежал сложенный вчетверо листок.
Чек.
Кафе у набережной, то самое, с синими салфетками. Дата прошлой пятницы. Два чая, один десерт, бокал вина. Имя на чеке, выбитое сверху для заказа, короткое, в три буквы.
Лиля.
Я сложила листок обратно, засунула под стельку и поставила туфлю на место в коробку.
В зеркале над раковиной моё лицо выглядело так, как выглядит лицо человека, который только что узнал время.
***
Утром Виктор варил кофе.
– Ты плохо спала, – заметил он.
– Нора беспокоилась.
Он кивнул, не оборачиваясь.
– Я тебе скажу, Римма. Я не хотел, чтобы так вышло. С туфлями.
– Ничего. Это туфли.
Он всё же повернулся. Держал в руке джезву и смотрел на меня, как смотрят на человека, которому хотят что-то объяснить, но не знают, с чего начать.
– Галя у тебя во сколько?
– В три.
– А потом?
– Потом я домой.
– Хорошо.
Он поставил передо мной чашку. Сушку положил рядом, целую. Я посмотрела на сушку, и у меня в горле что-то сжалось, как будто он впервые за двадцать лет положил не ту половину. Как будто он забыл, какую именно я ем.
Я надкусила сушку и запила кофе. Кофе был крепкий, почти горький.
– Спасибо, – сказала я.
Он кивнул и вышел. Через минуту я услышала, как хлопнула входная дверь.
Нора подошла и положила морду мне на колено.
***
Днём я позвонила Лиле.
Она ответила сразу, как всегда отвечала сразу. У неё был голос, который звучал одинаково при любой погоде: ни ниже, ни выше.
– Рим, привет. Ты как?
– Нормально. Слушай, ты в пятницу где была?
Пауза.
– В пятницу? А что?
– Да так. Мне одна коллега говорила, что видела тебя у набережной.
– А, я заходила. В кафе у моста. С Верой.
– С Верой.
– Ну да. Ты помнишь Веру, мою однокурсницу.
– Помню.
Я слушала её дыхание. Оно было ровнее, чем обычно. Так бывает, когда человек старается.
– Ты в субботу будешь? – спросила она.
– На юбилее? Конечно.
– Я принесу то вино, помнишь, ты любишь.
– Приноси.
Я положила трубку и долго сидела с ладонью на телефоне, как будто трубка могла ещё что-то сказать.
Потом встала и пошла к шкафу. Открыла, достала коробку. Посмотрела на коробку. Поставила обратно. Шкаф закрылся ровно, ручка поворачивалась туго, как всегда. Всё было как всегда, кроме того, что теперь я знала: эту ручку поворачивал кто-то, кто ходил по моей квартире, пока меня не было.
И у этого кого-то был ключ.
***
Вечером я достала из шкафа замшевые туфли. Те самые, старые. Почистила щёткой, протёрла влажной тряпочкой, поставила у двери.
Нора наблюдала с ковра.
Виктор пришёл с работы поздно. От него пахло тем самым одеколоном, который накануне пах на туфле. Раньше я не замечала, что это его. Теперь заметила. Он, наверное, брызгался в машине, перед тем как войти.
– Устал, – сказал он.
– Ужин на плите.
– Ты уже ела?
– Да.
Он снял ботинки и посмотрел на пол у двери. На замшевые туфли.
– Ты серьёзно пойдёшь в них?
– Серьёзно.
– Люди заметят.
– Люди заметят меня, а не туфли.
Он хмыкнул и ушёл в ванную. Я слышала, как он долго мыл руки, дольше, чем обычно. Вода шла минут пять, без перерыва. Раньше я бы решила, что он просто задумался. Сейчас я думала о том, что он моет.
Потом он вышел, сел на кухне и съел ужин молча. Нора лежала между нами и не смотрела ни на кого.
***
В субботу утром я собралась рано.
Надела платье, которое лежало в шкафу два года без повода. Тёмно-синее, с мелкими складками у талии. Волосы подняла наверх, заколола одной длинной шпилькой, той, что досталась от матери.
Нора ходила за мной по квартире. Садилась, ложилась, вставала. Ждала.
Виктор вышел из спальни в костюме. Галстук он никогда не умел завязывать ровно, но сегодня завязал ровнее обычного.
– Едем? – спросил он.
– Я поеду одна.
Он замер.
– Что значит одна?
– Ты не поедешь. Я скажу всем, что ты приболел.
– Римма.
– Нора одна не останется.
– Она всегда остаётся одна.
– Сегодня не останется.
Он молчал. Я видела, как под кожей на его скуле что-то задёргалось.
– Из-за туфель? – спросил он тихо.
– Из-за того, что ты ни разу не назвал имя, которое было на стельке.
Он закрыл рот.
Я взяла сумку. Проверила, лежит ли там ключ от входной. Нора подошла к двери, как будто понимала, что мы остаёмся с ней вдвоём.
– Ты вернёшься? – спросил он.
– Я вернусь. Я всегда возвращаюсь.
Это была правда. Просто теперь она звучала по-другому.
***
На юбилее у Гришиных было шумно.
Стол длинный, салаты в одинаковых салатницах, за окнами шёл мелкий дождь, и гости пахли дождём, даже если не выходили на улицу. Лиля сидела напротив меня. В новом шарфе, с новой помадой, с тем же ровным голосом.
– А где Витя? – спросила она через час.
– Приболел.
– Сильно?
– Нет. Голова.
Она кивнула и отвернулась говорить с тётей Ниной.
Я смотрела на её шарф. Он был того же оттенка, что подкладка на порванной туфле. Это могло быть совпадением. Это могло быть чем угодно. Я больше не собиралась складывать цифры.
Кто-то поднял тост за крепкие семьи.
Я подняла бокал. Пригубила. Поставила.
Под столом мои замшевые туфли стояли ровно, носок к носку, как стояли всегда.
Потом Лиля наклонилась через стол и сказала мне вполголоса:
– Рим, ты какая-то тихая сегодня.
– Слушаю.
– Кого?
– Всех.
Она улыбнулась, как будто я пошутила. У неё была красивая улыбка. Я всегда любила эту улыбку. Я и сейчас её любила, и это было почему-то самое тяжёлое.
– Скажи, – сказала я, – ты с Верой в пятницу во что была одета?
Она чуть приподняла брови.
– Да как обычно. А что?
– Просто так.
Она смотрела на меня ещё секунду. Потом отвела взгляд и взяла вилку.
Вилка дрожала. Не сильно. Но я заметила.
***
Домой я вернулась к одиннадцати.
Виктор сидел на кухне в той же футболке, что и в то утро, когда всё началось. Нора лежала у его ноги, но не прижималась. Просто лежала.
– Как прошло? – спросил он.
– Нормально.
– Лиля была?
– Была.
Он кивнул. Не спросил ничего больше.
Я налила себе стакан воды, постояла у окна. Во дворе кто-то смеялся у подъезда. Машина заводилась и глохла.
– Я завтра съезжу к ней, – сказал он. – Надо кое-что вернуть.
– Хорошо.
– Это не то, что ты думаешь.
– Я ничего не думаю. Я просто живу.
Он опустил голову. Нора подняла морду, посмотрела на меня, потом на него, потом снова на меня. Встала и пошла ко мне. Легла у моей ступни, положила подбородок на замшевый носок.
Я опустила руку, погладила её между ушей.
– Умница, – сказала я. – Хорошая девочка. Ты у меня ничего не грызёшь.
Виктор сидел и молчал. Потом тихо сказал:
– Прости.
Я не ответила. Потому что «прости» было короткое слово, а между нами теперь стояло длинное. Такое длинное, что его надо было проходить медленно, и я не знала, сколько займёт дорога.
***
Коробку с испорченными туфлями я не выбросила.
Положила на верхнюю полку шкафа, туда, где она и стояла. Закрыла дверцу. Проверила ручку.
Иногда, когда я достаю с этой полки зимние шапки или летнюю панаму, рука натыкается на уголок коробки, и я на секунду задерживаюсь. Потом закрываю шкаф.
Виктор перестал приносить газету, которую никто не выписывал.
Лиля звонит реже. Её голос стал ниже, как будто она наконец устала быть ровной.
Нора грызёт только свою резиновую кость, которая пахнет чем-то химическим и приятным одновременно. Она смотрит на меня внимательно, когда я надеваю туфли. Любые.
На юбилей следующего года я пойду в тех же замшевых. Они пока ещё держатся.
Я проверяю ручку шкафа каждый раз, когда выхожу.
Не потому что боюсь Нору. А потому что теперь я знаю: в доме бывают вещи, которые грызут не те, на кого думаешь. И коробку иногда открывают не собаки.
А Нора у меня умная. Она с самого начала знала, кто виноват. Просто собаки не умеют говорить. Они умеют только сидеть у порога и смотреть снизу вверх, пока ты сама не поймёшь.