Тамара позвонила в среду. Записала нас обеих, не спросив.
Я говорила «нет». Я говорила про колени и про возраст. Про то, что в пятьдесят два женщины не учатся двигаться, они учатся не мешать самим себе. Тамара перебила меня на середине.
– Вера, пока ноги ходят, пусть поработают. Потом будет только боль в поясе и разговоры о давлении.
Я положила трубку и посмотрела на себя в зеркало у прихожей. Волосы короткие, с седой прядью у виска. Плечи привыкли опускаться, как будто я всё время что-то несу.
Андрей пришёл поздно. От куртки тянуло морозом и чужим кофе, дешёвым, на автоматах. Я сказала про танцы, как бы между делом, пока наливала ему чай.
– Сходи, – кивнул он. – Тебе полезно.
Он ответил слишком быстро. Так отвечают, когда уже всё решили внутри головы и боятся, что передумают.
Я ушла на кухню и вдруг услышала: он напевает что-то в коридоре. Мотив был странный. Не из радио, не из его обычных. Ритм на три четверти, и каждый третий такт с лёгким ударом, как будто нога сама знает пол.
– Что это за музыка? – спросила я через дверь.
Он замолчал. И ответил не сразу.
– Кажется, крутили где-то. Не помню.
Я не стала уточнять. Тогда я ещё умела не уточнять.
Первое занятие было в пятницу. Зал пах натёртым паркетом и дешёвым освежителем воздуха, сладковатым, с нотой старых груш. На одной стене висело зеркало во всю длину, и я увидела себя в нём чужой женщиной: джинсы, серая водолазка, лицо после рабочего дня. Тамара пришла в юбке-солнце, ярко-синей, и сразу заняла собой половину зала.
Инструктор хлопнула в ладоши. Её звали Нелли. Спортивная, лет сорока пяти, голос как у тренера в бассейне, без скидок на возраст и настроение.
– Строимся парами, – сказала она. – Мужчин мало. Женщины работают друг с другом. Не обижаемся.
Я оглядела зал. Мужчин всё-таки было несколько. Один стоял в углу, у колонны: высокий, в чёрных брюках, в светлой рубашке с закатанными рукавами. Лицо отвернуто к окну. Я не разглядела его.
Мы с Тамарой встали в пару. Первое па было самое простое: шаг, шаг, пауза.
Нелли ходила между парами и поправляла локти. Когда она подошла к нам, сказала мне на ухо, тише чем всем:
– Вера, вы сегодня не одна записались. Ваш тоже пришёл.
Я не поняла.
– Какой мой?
Она посмотрела на меня, моргнула.
– Извините. Перепутала группы.
Но Тамара услышала. И посмотрела на меня так же, как инструктор: с секундой лишней в глазах.
Дома я достала из шкафа старый альбом. Просто чтобы занять руки, пока он смотрел новости. Экран мигал синим, отражался в стекле буфета.
Я открыла свадебную фотографию. Мы стояли прямо. Он держал меня за талию так, как держат чемодан, за ручку и без желания нести.
– Ты помнишь, как мы танцевали на свадьбе? – спросила я.
Он пожал плечами, не отрывая глаз от экрана.
– Я плохо танцевал.
Я перевернула страницу. На следующей фотографии он стоял с коллегами на каком-то корпоративе и обнимал женщину за плечи. Женщина смеялась в камеру, рыжеватая, тонкая, с длинной шеей.
– А это кто?
– Не помню. Давно было.
Я закрыла альбом.
Утром я пошла в прихожую за ключами. У вешалки стояли его ботинки. А под диваном, с краю, я увидела носок другой пары.
Я присела и вытащила их на свет.
Это были ботинки для танго. Я узнала сразу, хотя сама на танцах была всего неделю. Чёрные, с вытянутым носком, с мягкой кожаной подошвой. Внутренний край подошвы стёрт. Размер больше моего. И пахли они свежим воском, как будто кто-то протёр их утром.
Я поставила их обратно. Ровно, как было.
На втором занятии Нелли учила нас повороту. Я считала шаги про себя: один, два, три. Тамара смеялась, потому что у неё ничего не выходило. Её юбка-солнце взлетала на каждом повороте, и Нелли просила её не крутиться, как волчок.
Мужчина в углу теперь стоял в паре с какой-то женщиной. Лица я всё равно не видела: его закрывала та же колонна.
В перерыве я вышла в коридор, к кулеру. Пол там был холодный, и через подошвы хотелось поднять пальцы. Я налила стакан воды.
Ко мне подошла женщина. Невысокая, лет пятидесяти, с длинной косой, собранной набок. От неё пахло чем-то цветочным, не духами, а будто саше из ящика.
– Вы новенькая?
– Да. Второе занятие.
Она кивнула.
– Я Фаина. Хожу второй год.
Я представилась.
Фаина отпила из своего стакана. Помолчала.
– Здесь много странного, Вера. Приходят не за танцами.
– А за чем?
– За тем, чтобы три минуты быть рядом с тем, кто не жена и не муж. Просто с партнёром. Это разрешённая близость. Здесь никто не спрашивает фамилий.
Я попыталась улыбнуться так, как улыбаются на родительских собраниях.
Она смотрела мимо меня, на дверь в зал.
– У меня тут свой. Он приходит по вторникам и пятницам. Жене говорит, что у него совещание.
Я не ответила.
Фаина вдруг посмотрела мне прямо в глаза. У неё были светлые, почти прозрачные.
– Вы только в угол не смотрите. Там обычно стоит один мужчина. Очень хороший танцор. Таких с молодости учили, когда ещё были дома культуры.
Я кивнула и пошла в зал.
Третье занятие я пропустила. Сказала Тамаре, что простыла. Она обиделась в трубку, громко, как умеет.
– Ты что, бросаешь? Мы же только начали. У тебя же осанка появилась, я вижу.
– Я приду в пятницу.
В тот вечер Андрей пришёл поздно. Снова пах морозом. И чем-то ещё, кроме кофе. Я узнала этот запах не сразу. Лак для паркета. Тонкий, сладкий. В зале таким подновляют пол раз в две недели.
– Ты где был?
– Задержался. Проект горит.
Я кивнула.
Когда он снимал ботинки, я увидела, что носки у него мокрые у пятки. Как будто ходил по свежему полу, по которому ещё не высохло.
Пошла в ванную, закрыла дверь и посмотрела на себя в зеркало. Лицо было ровное. Слишком ровное, как у женщины на почте, когда она выдаёт чужую посылку.
Вышла, поставила чайник. Он сел за стол.
– Как там танцы? – спросил вдруг.
– Учим шаги.
– Какие?
Я перечислила. Он кивал медленно, как будто сверял список со своим.
– А поворот дамы? – спросил он.
Я замерла. Нелли говорила, что поворот дамы будет на следующей неделе. Мы до него ещё не дошли.
– Откуда ты знаешь про поворот дамы?
Он не поднял глаз от чашки.
– По телевизору, наверное. Что-то шло.
Поворот дамы. Три четверти. Ботинки под диваном. Лак для паркета на его куртке.
Я взяла чашку и ушла в комнату.
В пятницу Тамара не пришла. Написала, что колено всё-таки подвело и что она записалась к врачу. Я стояла одна у стены. Нелли поймала мой взгляд и подошла.
– Хотите, поставлю вас с кем-нибудь?
Она подвела меня к мужчине в углу. Он в тот момент разговаривал с Фаиной, наклонив голову. Я подошла сзади. Сердце билось где-то в горле, как будто я не дошла, а добежала.
Он обернулся.
Это был не он. Седой, с круглым добрым лицом, с мягкими морщинами у глаз. Совсем другой. Я выдохнула так громко, что Фаина услышала и посмотрела на меня внимательно, как смотрят на человека, который вот-вот всё поймёт сам.
– Виктор, – представился мужчина.
– Вера.
Мы встали в пару. Он вёл осторожно, как будто каждый раз просил разрешения. Я вдруг поняла, что меня давно никто не держал за руку с такой осторожностью. Муж, когда брал меня за руку, брал как берут сумку в транспорте: чтобы не уронить, и не более.
Когда мы закончили, Фаина подошла ко мне. Она смотрела на дверь.
В дверях стоял человек. Спиной. Высокий, в чёрных брюках, в светлой рубашке, плечи знакомые, шея знакомая, знакомая даже форма затылка. Он не вошёл. Постоял секунду и ушёл.
– Это он, – сказала Фаина. – Мой. Сегодня передумал.
Я посмотрела в дверь. Там уже никого не было. Только коридор и кулер.
Домой я шла пешком. Ноябрьский ветер нёс по тротуару сухой лист, тот цеплялся за край ботинка и снова срывался. Руки стыли в карманах. Я зашла в аптеку, купила таблетки от головной боли. Провизорша спросила, какой дозировки. Я не запомнила свой ответ.
У подъезда стояла наша машина.
Я поднялась на свой этаж, открыла дверь.
Андрей сидел на диване. В спортивных штанах, в футболке. Волосы влажные: только из душа. В комнате пахло его шампунем, яблочным, слишком сладким.
– Привет. Как потанцевала?
– Хорошо.
Я разулась. И наклонилась к дивану.
Ботинок там не было.
Я прошла на кухню, налила воды. Стакан звенел о зубы, и я поставила его на стол.
В ту ночь я лежала и считала такты. Один, два, три. Он спал рядом ровно, дышал в потолок. Я смотрела в темноту и думала.
Сначала в голове крутилось «если». Если это он. Если правда он.
Потом я поняла, что вопрос неправильный. Никакого «если» давно не было. Я знала. Я знала с того вечера, когда он ответил, что не помнит мелодию. Может, и раньше.
Вопрос был другой. Что я буду делать.
В субботу он поехал в гараж, чинить резину. Сказал, что вернётся к обеду. Я осталась дома одна.
Открыла шкаф в прихожей. В нижнем отделении, за коробками со старой обувью, за пакетами с летним, стояла сумка. Чёрная, спортивная, с коротким ремнём. Я её раньше не видела.
Я расстегнула молнию.
Внутри лежали те самые ботинки. Чистые, протёртые мягкой тряпкой. Запах воска стал сильнее в закрытом пространстве. Рядом аккуратно сложена светлая рубашка. Под рубашкой платок. Я достала платок и поднесла к свету от окна.
На углу платка был отпечаток помады. Тёмно-красной, почти винной. Я такую не ношу. Я вообще не ношу помаду уже лет десять.
Я сложила всё обратно. Застегнула сумку. Поставила её за коробки, как стояла.
Потом села на пол в прихожей и сидела долго. Я не плакала. Я смотрела на плинтус, где у самого пола была серая полоса пыли, и думала, что давно не протирала это место. Я всегда считала, что убираю хорошо. А там, внизу, целая полоса.
В понедельник я пошла в магазин. Купила себе туфли для танцев. Не чёрные, как у всех в зале. Красные, с тонким ремешком на щиколотке, на каблуке в четыре пальца. Дорогие. Я не стала торговаться.
Во вторник я не пошла в нашу с Тамарой студию. Взяла туфли, поехала на другой конец города, в другой зал. Записалась сразу в группу с понедельника, вторника и пятницы.
Там меня не знали. Зал был меньше, паркет новее, пахло не освежителем, а чистой водой и простым хозяйственным мылом, которым мыли пол. На стене висело одно зеркало, узкое, только на половину роста, и я видела себя в нём по пояс.
Инструктор был молодой, лет тридцати, с серьёзным лицом, без улыбки.
– Раньше занимались?
– Немного.
Он поставил меня в пару с женщиной, которая тоже пришла впервые. Её звали Людмила, у неё были круглые плечи и тёплые ладони. Мы начали с основного шага. Один, два, три. Как будто я и не уходила никогда.
Дома я ничего не сказала. Мы ужинали, как обычно. Я резала хлеб, он разливал суп. Он спросил, как дела. Я сказала, нормально. Он спросил, как танцы. Я сказала, учим.
В среду вечером он снова напевал в коридоре ту же мелодию.
Я слушала и считала такты. Один, два, три. Потом перестала.
В четверг я нашла под диваном эти ботинки снова. Он не прятал их. Значит, ждал, что я найду. Или уже забыл, что их нужно прятать.
Я взяла ботинки. Отнесла в прихожую. Поставила их рядом с его рабочими, носом к двери, как он обычно ставит свои.
Когда он пришёл вечером, я смотрела из кухни, как он разувается. Он увидел ботинки. Посмотрел на них, потом на меня. Ничего не сказал. Снял пальто, повесил, прошёл мимо.
– Ужин греть? – спросила я.
– Греть.
Так прошла неделя. Потом ещё одна. Ботинки из прихожей исчезли сами. Сумка из шкафа тоже. Он перестал напевать мелодию на три четверти.
Я ходила на танцы три раза в неделю. Инструктора в новой студии звали Сергей. Я запомнила его имя позже всех остальных имён в зале.
Купила второе платье. Тёмно-зелёное, с открытой спиной. Я не носила такие с тридцати лет, и когда надела, долго стояла перед зеркалом и смотрела на свои лопатки.
Тамара позвонила, спросила, куда я пропала.
– Перешла в группу поближе к работе. Колено твоё как?
– Ходит, – ответила она сухо. – И ты ходишь, я вижу.
Мы помолчали.
– Ты там одна? – спросила она.
– Я с собой, – сказала я.
Она не поняла, но переспрашивать не стала. Тамара чувствует, когда надо отойти.
Однажды в пятницу я возвращалась из своей студии и шла мимо того первого зала. Окна светились жёлтым. За стеклом двигались пары. Я остановилась на тротуаре.
Я увидела Фаину. Она танцевала с Виктором. Лицо у неё было спокойное, как у женщины, которая выбрала чашку и пьёт из неё свой чай.
А в другой паре, ближе к окну, стоял Андрей. Он вёл женщину, которую я раньше видела только на старой фотографии. Рыжеватую. Тонкую. С длинной шеей. Он держал её аккуратно, как держат что-то хрупкое. Так, как никогда не держал меня.
Я стояла минуту. Ветер нёс по тротуару ту же сухую листву, что и раньше. Я пошла дальше.
Дома я разогрела ужин. Он пришёл около десяти. Пах морозом и паркетом.
– Как на работе?
– Устал. А ты?
– Танцевала.
Он кивнул. Не спросил, с кем.
Мы ели суп. Ложки стучали о дно тарелок.
– Ты хорошо выглядишь, – сказал он вдруг.
Я подняла глаза. Он смотрел в тарелку.
– Спасибо.
Больше мы ничего не сказали в тот вечер. И на следующий тоже.
Через месяц кассирша в булочной у дома спросила меня:
– Вы похудели?
– Нет. Начала танцевать.
Она улыбнулась. И я впервые за долгое время улыбнулась ей в ответ так, как раньше улыбалась только в юности, когда нечего было прятать.
Вечером, когда он спал, я достала из сумки свои красные туфли. Поставила их в прихожей рядом с его рабочими ботинками. Носом к двери.
Пусть стоят.
Я выключила свет в прихожей и пошла в комнату. В коридоре было темно. Я шла без тапочек, и паркет под босыми ногами был прохладный, гладкий, знакомый. Я считала про себя: один, два, три.
Дошла до кровати на третьем такте.
Утром я проснулась раньше него. Встала, пошла на кухню. Поставила чайник. Вода зашумела в носике, и я вдруг поняла, что слушаю этот звук внимательно, как слушают музыку, под которую будут идти.
Чайник щёлкнул.
Я налила себе чай. Села за стол. За окном светало, ноябрь уходил, на стекле был иней с наружной стороны, и я провела по нему пальцем изнутри. Палец остался сухим, холодным, живым.
Андрей вышел на кухню позже. В халате, с заспанным лицом. Он сел напротив, налил себе чай из того же чайника.
– Сегодня пятница, – сказал он. – Ты пойдёшь?
– Пойду.
– Во сколько?
– В семь.
Он кивнул. Помолчал. Потом сказал:
– Я тоже сегодня задержусь.
– Хорошо.
Мы сидели и пили чай. За окном медленно светлело. Где-то во дворе хлопнула дверь подъезда, и звук долетел до нас глухой, как через ткань.
Я смотрела на его руки на чашке. Крупные, с обручальным кольцом, которое он никогда не снимал. Потом на свои. Тонкое запястье, бледная кожа, то же кольцо.
В семь я вышла из дома. С сумкой, в которой лежали красные туфли и тёмно-зелёное платье. Снег в тот вечер шёл редкий, крупный, нестрашный.
Я шла по тротуару и считала шаги. Один, два, три. Один, два, три.
В зале меня ждали. Людмила подняла руку, показала, что место рядом свободно. Сергей хлопнул в ладоши, как хлопают все инструкторы, и сказал своё обычное:
– Строимся. Начинаем с основного.
Я встала в строй. Поставила стопы правильно, как меня учили. И пошла на счёт.
Танцевать одной, без пары, непривычно. Но можно. Оказывается, можно.
Я поняла это не в тот вечер и не на следующий. Я поняла это позже, спустя ещё пару недель, когда возвращалась домой и у подъезда увидела соседку, которая несла тяжёлые сумки. Я помогла ей донести до лифта. Она сказала:
– Вы так легко ходите, Вера. Я помню вас другой.
Я не ответила.
В лифте зеркало было на всю стенку. Я стояла и смотрела на себя, на плечи, на подбородок, на чужую женщину в тёмно-зелёном пальто, которое я купила на прошлой неделе, не спросив ни у кого.
Один. Два. Три.
Пауза.
И снова один.