Продолжаем наши чайные литературные чтения. И сегодня в нашей чайной гостиной – очерк Василия Алексеевича Слепцова «Владимирка и Клязьма. Дорожные заметки», написанный в 1862 году.
Писатель и публицист Василий Алексеевич Слепцов (1836-1878) происходил из старинного дворянского рода. Его отец служил в Воронеже в Новороссийском драгунском полку, при этом имел 1500 десятин земли и 250 душ в Сердобском уезде Саратовской губернии. В 1837 году отец вышел в отставку и вся большая семья (у будущего писателя были брат и пять сестер) переехала в Москву. В 1857-1862 годах Василий Алексеевич числился чиновником в канцелярии московского гражданского губернатора; в 1961 году он по заданию этнографического отделения Императорского географического общества отправился во Владимирскую губернию. В ходе своего путешествия (пешего!) он собрал материал о работе фабрик, расположенных по Владимирскому тракту, а также о строительстве Московско-Нижегородской дороги. Публикуем «чайные» эпизоды из его путевого очерка.
«Часу во 2-м пополудни купил я сайку у Рогожской заставы и пошел по Владимирскому шоссе. День был ясный, сухой и холодный. В такую погоду с небольшою ношей можно бог знает куда уйти, а идти мне было недалеко: всего верст десять от Москвы, в село Ивановское. Это было первое фабричное село по Владимирской дороге.
...Постучался в первые ворота – опять собака; выскочила из подворотни, – уж она лаяла, лаяла, наконец-то послышался на дворе бабий голос: «Кого тебе?»
– Пустите отдохнуть, чаю напиться.
– Да ты кто таков?
– Прохожий.
– Мы не пущаем. Ступай с богом.
А собака-то заливается.
– Где тут у вас постоялые дворы?
– Чего? Цыц ты, проклятая!
– Где постоялые дворы?
– Какие тут постоялые дворы? Нет у нас постоялых дворов: ступай в трактир.
– А где ж трактир?
Но уж ответа не последовало. У другого двора слово в слово то же самое: опять — кого тебе? и опять: ступай с богом. Что за странность, однако ж; в 10 верстах от Москвы — и такая глушь... Попробовал еще поискать трактир и наконец нашел его в конце села. Стоит на юру изба, тоже вроде сборной, и с вывеской.
... В трактире, то есть в просторной и светлой избе, оклеенной обоями, стояло несколько красноватых столов с синеватыми скатертями, и на стене висели два портрета. Посетителей не было никого. Рыжий малый, он же и буфетчик, и повар, и половой в то же время, до моего прихода, как видно, скучавший в одиночестве, – вдруг расходился: заткнул себе за пояс салфетку и, перекинув конец ее через плечо, забегал, замахал руками и сразу выказал в своих манерах изумительный ярославский шик, всегда изобличающий полового, получившего воспитание в одном из московских трактиров. Невероятная быстрота движений, танцующие плечи и локти, поминутное встряхивание кудрями и совершенно излишняя услужливость, – все это сейчас же явилось, как только я успел сесть за стол.
Пока я пил чай, пришли еще три гостя: двое (московские мещане, скупающие прядево по деревням) спросили себе чаю, потом огурцов... а третий –фабричный, тутошний, ивановский крестьянин, зашел так посидеть. Мещане скоро напились и ушли, а фабричный остался трубочки покурить».
Затем автор нанес визит на ткацкую фабрику Мазурина. Затем он уже было собрался уходить, как «вдруг бежит за нами посланный из конторы».
« – Что такое?
– Чай пожалуйте кушать!
Я было хотел отказаться, да вспомнил, что можно будет по крайней мере поговорить, душу отвести, да и неудачи этого дня так утомили меня, что я даже обрадовался этому случаю–— отдохнуть за самоваром. Пришли в приказчицкую комнату... В приказчицкой на столе уже кипел огромнейший самовар, и человек пять конторщиков сидело вокруг него. Разговор пошел медленный, с длинными промежутками, осторожными ответами и усиленным потчеванием. Конторщики, большею частию молодые люди в немецком платье, за исключением главного, – сидели чинно, разговаривали между собою вполголоса... Главный старался занимать меня и угощать большими кусками сахара. Степенный вид, борода с проседью, русское платье и дельный, хотя и сдержанный, разговор придавали ему что-то почтенное, внушающее».
Следующей была бумагопрядильная и бумаготкацкая фабрика Волкова,основанная еще в 1830 году. «Вещи мои были принесены в управительскую квартиру, на столе сейчас же явился самовар, масло, сливки. Теплая комната, лампа, мягкая мебель, а главное, нравственный отдых…».
Затем автор пишет о посещении села Леонова (которое в 1960-е годы вошло в состав Балашихи). «Это Леоново. Трактиры, постоялые дворы, мелочные лавочки с лаптями и мятными пряниками, воза с отпряженными лошадьми, колодцы… одним словом, село на большой дороге во всей форме. Утро еще было, народу на улице много; тарантасы, телеги и обозы то и дело сновали по селу. Зашел я в первый постоялый двор, который показался мне попроще, поменьше, и застал хозяев за самоваром; тут же сидели две молодые бабы, трое или четверо детей да один проезжий крестьянин.
– Чай да сахар!
– Просим милости чаю кушать! – отвечали все в один голос.
– Садись с нами, голубчик! выпей чашечку, – говорила старуха хозяйка. – Небось не пил еще; обедня только отошла. Уйди, Машутка! – сказала она девочке. – Пусти его.
Я сел у стола, взял чашку…».
А вот описание трактира в Леонове. «В двух небольших комнатах с пестрыми обоями и низким потолком (из которых первая была и кухня и буфет в то же время) за маленькими столами сидело человек 50 разных лиц мужского и женского пола, большею частию фабричных; было тут еще несколько человек солдат в полуштатском платье, проезжих мещан в нагольных тулупах, да еще два-три каких-то отставных дворовых. Впрочем, публика менялась беспрестанно: одни выходили, другие являлись на их место. В комнате был шум страшный, духота и крепкий запах корешков; и в этом дыму, как в тумане, носились половые с подносами, чашки гремели, сыпалась крупная брань, заглушаемая хохотом и звуками какой-нибудь безобразнейшей фабричной песни. Вдруг ничего нельзя было разобрать, кроме дыму, крика... Рядом со мной несколько мальчиков-фабричных с выкрашенными руками молча и очень внимательно пили чай, обливаясь потом. В продолжение целого часа они только и делали, что требовали горячей воды: выпьют по чашке, размажут себе руками грязь по лицу, и опять – наливай по чашке. Обязанность разливателя исполнял зеленоватый, золотушный мальчик... Он необыкновенно серьезно стучал крышкой по чайнику, звал полового, морщил брови, косил в блюдечко глаза и обжигался, показывая вид, что занят делом... На самой средине комнаты, в копце длинного стола, сидели кучей человек десять фабричных; они пили чай, потом спросили водки, потом опять принялись за чай. Разговор был до такой степени оживлен, что ничего почти невозможно было разобрать... На другом конце того же стола перед двумя парами чаю двое проезжих мещан в нагольных шубах сидели, нагнувшись друг к другу, и спорили. Дело шло о какой-то поставке – и оба они оказались рядчиками».
«Чайный» эпизод в Городищах – расположенной на берегу Клязьмы деревне, которая сейчас стала поселком городского типа во Владимирской области. «Городищи – небольшая деревня на Клязьме, Владимирской губернии, Покровского уезда. В нескольких саженях от деревни проходит Московско-Нижегородская железная дорога, а через Клязьму устраивается мост; поезда же ходят пока по временному, деревянному. Мост строится французскими инженерами и рабочими, в начале сентября привезенными в Россию... В Городищи я приехал в 4 часа вечера и принялся отыскивать себе приют, но это оказалось делом нелегким. Все крестьянские дома были заняты рабочими: где 10, а где 12 и даже 15 человек в одной избе. Почти без всякой надежды бродил я по улице, ломая себе голову — как бы мне устроиться здесь ночевать, и, случайно узнав о существовании в Городищах трактира, – направился было туда искать убежища; вдруг слышу сзади голос: «Мусье, мусье!» Оглянулся – вижу: идет ко мне какой-то господин в пальтечке: конторщик не конторщик – бог его знает кто такой. Я остановился.
– Вы куда идете?
– Вот в трактир – не пустят ли ночевать.
– Ах, как это можно вам ночевать в трактире?!
– Да что ж делать, когда больше негде.
– Ах, что это вы говорите? Может ли это быть, чтобы для вас не было квартиры? Пожалуйте: я вам сейчас найду…
–Я стал в тупик.
Что за услужливость такая? и почему он меня знает? да и с какой стати! Впрочем, пошел за ним. Как бы то ни было, а все-таки хорошо; по крайней мере даст ночлег. Он пошел вперед, а я иду сзади, недоумевая, что бы это значило… Проходя мимо одной избы, мой проводник остановился и крикнул в окно: «Пошлите сюда десятника!» – и вдруг обернулся ко мне и спросил: «Вы хорошо говорите по-русски?» – «Хорошо». – «Что за черт, – думаю себе, – за кого же он меня принимает?» Но тем не менее счел за лучшее промолчать до времени, пока дело объяснится само собою, и, пользуясь правом инкогнито, получить ночлег.
Через несколько минут привели меня в избу, перегороженную на три комнатки, оклеенные обоями; в двух комнатах стояла кой-какая мебель, кровати, столы и проч.; третья – кухня. Провожатый мой между тем исчез, явилась кухарка и предложила мне пить чай. Ну, слава богу, наконец-то я пристроен.
В комнате, где меня поместили, стояла кровать, на стене висело ружье, в углу шкафчик с посудою, в простенке какой-то кронштейн, как видно домашней работы, оклеенный обоями с бахромою; на кронштейне письмо и зубочистка.
– Да кто же здесь живет? – спрашиваю кухарку.
– Как кто? Французы.
– А много ли их?
– Четыре. Было пять человек, да один съехал – тесно.... А вы разве не француз?
– Нет. А что?
– То-то.
Оставаться здесь, как видно, не было возможности. Опять беда, опять очутился между небом и землею. А между тем самовар уже готов; и на столе стоит огромная фарфоровая чашка. Чаю смерть как хочется. В Платаве наелся я этой проклятой севрюги, – пью не напьюсь. «Ну, куда ни шло,– думаю себе, – напьюсь чаю поскорее, да уж тогда и пойду промышлять себе квартиру». Пью чай и обжигаюсь – тороплюсь.
– Скажи, пожалуйста, голубушка, что эта квартира, нанятая или отведена для приезжающих?
– Нет: это нанятая. Они нанимают.
– А скоро они придут?
– Теперь им должно скоро быть.
Вот, думаю себе, хорошо будет, как застанут меня здесь?.. Что я им скажу? Забрался в чужую квартиру бог знает с какой стати, да тут еще и чай пить расселся... Только что думаю это и тороплюсь допивать стакан, вдруг слышу – идут по лестнице. Ну, погиб! а сам твержу про себя: «Mille pardons, monsieur» и проч. … дверь отворяется, и прямо на меня – бульдог… Стал передо мной и ощерился. Вот те и на! За бульдогом медленно переваливается небольшой плотный человек в дубленом полушубке, с карандашом в зубах. «Mille pardons, monsieur», – пробормотал я, захлебнувшись чаем, и стал рассказывать всю эту путаницу недоразумений и рассыпаться в извинениях. Француз, выслушав все, расхохотался, успокоил меня и сказал, что действительно у них очень тесно, и потому он не смеет меня оставлять у себя; и вместе с тем посоветовал мне обратиться к одному русскому, служащему в здешней конторе, так как он живет один, всего через два дома отсюда, и, вероятно, не откажет мне в ночлеге. Так и вышло. Русский, служащий в конторе, оказался еще любезнее француза; уступил мне свою кровать и рассказал, что было нужно, о работах. Успокоившись совершенно и поместившись как следует, я тотчас же отправился на мост, — так как уже было 6 часов и работы только что кончились».
Очередной пункт на пути автора – город Покров. «Наконец в Покрове показались огни; еще полчаса самых отчаянных усилий, и я в городе...
– Хозяева, пустите ночевать.
Отворяется окно, выглядывает хозяин,
– Кто таков?
– Пустите ночевать.
– Мы пеших не пущаем.
– Я ужинать стану, самовар спрошу,
Хозяин недоверчиво и в то же время небрежно рассматривает меня.
– Ай пустить? – обращается он к жене, которая тоже подошла к окну.
– Вить пеший, – говорит она мужу. – Ну их совсем, – и без них тошно.
– Говорит, ужинать станет.
– Где ужинать? Небойсь хвастает. Поди чай, денег-то один гривенник. Ты спроси, есть ли деньги-та.
– Деньги-то есть ли?
– Есть, есть. Пустите, пожалуйста.
– А ты вели показать. Ихнему брату на слово тоже верить нельзя, – говорит хозяйка.
– Это точно, – замечает хозяин, уже обращаясь к сидевшим за столом, и в виде поучения говорит им:
– Уж это такой народ – все норовят на даровщину да Христовым именем. Пока ты его в избу не пущаешь, он тебе того наскажет, что и невесть что: и ужинать-то он станет, и чай пить, и обедать, и овса и сена возьмет (сидящие за столом смеются)… спьяну-то послушать, купец, да и только, как есть купец; а глядишь, пешком пришел: лошади, должно думать, поотстали, аль коляска сломалась (опять смех).
А я все стою под окном по колено в грязи.
– Что же, пустите, что ли? спрашиваю я, теряя всякое терпение.
– Ишь он прыткий какой! – продолжает острить хозяин. – Должно, лошади не стоят? Ну, ладно, ладно, показывай деньги.
– Вот, вот они!..
– А ведь и вправду есть, –понижая тон, говорит хозяин при виде пятирублевой бумажки. – Что станешь делать с купцом? И то, видно, пустишь.
– Полно ты, – унимает его жена, вдруг переменившая мнение обо мне. — Видишь, он в очках, должно, семинарист какой. Ступай, голубчик, в избу. Вот я велю работнице самоварчик наставить.
И через пять минут уж я сижу за столом, предо мной чашка с жирными щами, хозяйка сама разрезает свинину, проезжие извозчики угрюмо косятся на меня, и тот же самый хозяин, несколько минут тому назад так безбожно остривший надо мной, –- теперь не знает, как угодить...!»
Трактир в Покрове. «После ужина я пошел в трактир... В трактире, к счастью, нашлось отдельная комната, куда я заперся, спросив себе чаю».
Утром, у приютившего автора на ночлег в Покрове хозяина. «Часа за два до света проснулись извозчики и стали собираться в дорогу: долго чесались, охали, кряхтели, наконец разочлись и уехали... Принесли самовар. Пока я пил чай с кислыми кренделями, хозяин стоял среди избы, позевывая, потягиваясь...Огромный зеленоватый самовар бессвязно и сосредоточенно ныл что-то про себя, и все почему-то хотелось его слушать».
Петушки – сейчас город во Владимирской области. «Здесь, в этой стороне, неподалеку от Владимира, страшное обилие постоялых дворов; в некоторых местах из них составлены целые селения, или, лучше сказать, – целые селения исключительно занимаются дворничеством. Отъехал верст 30-35, и еще такое же точно село: двухэтажные дома, расписанные ставни и крытые дворы; нужно только попасть в этот порядок, а там уж и пойдут через каждые 35 верст такие села. Они отличаются даже по наружности, особенно торговым характером. С первого же взгляда можно заметить, что эти двухэтажные (очень часто даже и каменные) избы, с претензиями на городскую архитектуру, выстроены не для собственного житья; доказательством этому служат большие и часто наделанные окна...
В Петушках, на постоялом дворе, куда нас привезли, ужасно жарко натоплено; самовар стоит на столе, за столом сидит мой попутчик — покровский купец, он же и подрядчик; рядом с ним сам хозяин — дворник, молодой мужик, лет 30, с необыкновенно хитрыми и улыбающимися глазами; тут же у стола, опершись на локотки, сидит молодая красивая женщина — хозяйка, и слушает. Мой попутчик оказался коротким приятелем хозяина и разболтался с ним... Купец снял кафтан и остался в одной розовой рубашке, подпоясанной на совершенно круглом, как арбуз, животе. Он говорит скоро, тонким фальцетом, вздыхает и по временам дружелюбно заигрывает с хозяйкою. Хозяйка – очень красивая женщина, высокая, стройная, черты лица ее почти правильные, чисто русская красота. Она разливает чай».