Внезапно доспехи сжались, когда пепел ведьмы ещё не остыл. Юный рыцарь сэр Ричард Стэнли стоял у догорающего костра, чувствуя, как сталь его лат сдавливает рёбра сильнее обычного. Не боль — напоминание. Он поцеловал её в губы сквозь забрало, когда пламя уже взметнулось в небо. Агнес, рыжая, с глазами цвета мёда, которую соседи обвинили в порче скота, улыбнулась и прошептала: «Ты поцеловал меня — теперь мы обручены». Она сгорела за минуту, но тело её не упало — рассыпалось в пепел, который осел на его доспехах, на его лице, на его губах.
Ричард не знал, зачем он это сделал. Может быть, жалость. Может быть, любовь с первого взгляда, которую он не успел осознать. Но когда его губы коснулись её обожжённых губ, он почувствовал тепло, которое не шло от костра. Оно шло изнутри. И осталось.
С тех пор каждую ночь он просыпался от того, что доспехи, висевшие на манекене, начинали двигаться. Сначала просто скрип. Потом — шаги. Потом — они подходили к его постели и обнимали его. Стальные объятия были нежными, но тяжелыми. Они сжимали его грудь, и рёбра трещали, но не ломались.
— Ты обещал, — шептал голос из стальных перчаток. — Обручение не расторгнуть.
На второй день после казни Ричард попытался снять доспехи. Они были его парадными латами, подаренными отцом на посвящение в рыцари. Но когда он отстегнул наплечник, тот прилип обратно. Металл был тёплым, почти горячим. Он попробовал снова — руки не слушались. Доспехи надели сами себя.
Он вышел во двор, и другие рыцари уставились на него.
— Ты носишь доспехи даже за завтраком? — спросил друг Гилберт.
— Я не могу их снять, — ответил Ричард, стараясь не показать страха.
Доспехи сжались сильнее, и он почувствовал, что одно ребро треснуло. Не больно — противно, как будто кто-то щипал изнутри.
— Они говорят, что ты целовал ведьму, — сказал Гилберт. — Это правда?
— Правда.
— Ты дурак.
Ричард не спорил. В ту ночь доспехи обнимали его долго, и он слышал, как кости скрипят, но не ломаются. Ему казалось, что он сжимают в объятиях очень сильную, очень одинокую женщину, которая не хочет отпускать.
— Отпусти, — прошептал он.
— Нет, — ответила сталь. — Мы обручены.
Через неделю Ричард заметил, что доспехи начали жить своей жизнью и днём. Они не ждали ночи, чтобы сжаться. Они делали это постоянно, каждый час, каждый вздох. Он не мог глубоко вдохнуть — рёбра были стянуты железной клеткой. Лекарь сказал, что два ребра треснуты, но он не мог снять доспехи, чтобы их залечить.
— Это колдовство, — сказал лекарь. — Нужен священник.
Священник пришёл, покропил доспехи святой водой. Вода зашипела, но доспехи не исчезли. Они стали горячее.
— Здесь нечистый дух, — сказал священник. — Дух той, кого сожгли.
— Она не была ведьмой, — сказал Ричард. — Она была просто девушкой.
— Теперь она ведьма. И ты носишь её на себе.
Ричард пытался избавиться от доспехов. Он пошёл к кузнецу, чтобы тот распилил сталь. Кузнец ударил молотом по наплечнику — молот отскочил, оставив вмятину, но доспех был цел. Ричард закричал от боли, потому что удар пришёлся на его плечо — доспех передал его на кость.
— Не пытайся, — прошептал голос. — Я — твоя кожа. Ты не можешь снять её, не содрав себя.
В ту ночь он почувствовал на губах вкус пепла. Горький, сухой, как от костра. Он попытался вытереть губы — пепел остался на пальцах. Его собственный? Нет. Тот, что от Агнес.
Через месяц доспехи полностью приросли к телу. Ричард не мог пошевелить рукой, чтобы они не двигались. Они стали его мускулами, его сухожилиями, его костями. Когда он хотел поднять меч, доспехи поднимали его быстрее и сильнее, чем он мог. Но когда он хотел обнять друга, перчатки сжимались в кулаки.
— Она ревнует, — сказал Гилберт. — Твоя невеста.
— Она не невеста. Она проклятие.
— Одно и то же.
Ричард перестал спать. Каждую ночь доспехи обнимали его всё сильнее. Рёбра трещали, но не ломались окончательно. Он чувствовал, как сталь вжимается в лёгкие, как не хватает воздуха. Он задыхался, но не умирал. Как она — в костре.
— Ты хотел меня спасти, — шептала сталь. — Ты опоздал. Но ты можешь быть со мной.
— Я не хочу быть с тобой.
— Ты поцеловал меня. Ты выбрал.
Однажды он попытался ударить себя мечом, чтобы разбить доспехи. Лезвие скользнуло по нагруднику, не оставив царапины, но сам удар отозвался в его груди. Он упал, захрипел — изо рта пошла кровь. Его собственная, а не доспеха.
— Ты не можешь убить меня, не убив себя, — сказала сталь. — А себя ты не убьёшь. Ты слишком труслив.
В день святого Георгия, когда в замке устроили турнир, Ричард вышел на ристалище. Он не хотел — доспехи заставили. Они управляли его руками, его ногами, его мечом. Он убил троих противников, прежде чем понял, что это не его воля.
— Остановись! — закричал он мысленно.
— Нет, — ответила сталь. — Они смеялись над тобой. Надо мной. Они называли меня ведьмой. Теперь они умрут.
Четвёртый противник — молодой рыцарь, которого Ричард знал с детства — упал с разрубленным шлемом. Из-под забрала потекла кровь. Ричард хотел отбросить меч, но рука не слушалась. Доспехи водили его, как куклу.
Пятый, шестой. Когда седьмой упал, судья остановил турнир. Ричарда увели в башню, заперли. Он сидел на каменном полу, сжимая голову стальными перчатками, и плакал.
— Почему? — спросил он.
— Потому что ты мой, — ответила сталь. — И я не позволю никому прикасаться к тебе. Даже в шутку. Даже в бою.
— Ты меня душишь.
— Я тебя люблю.
Ричард понял, что это не любовь. Это одержимость. Дух Агнес, который не мог уйти, потому что его поцелуй стал клеткой. Он сам стал клеткой.
В ту ночь он не спал. Он чувствовал на губах пепел, а в груди — стальной обруч, который сжимался, сжимался, сжимался. И в какой-то момент ребра хрустнули — настоящие, безвозвратные переломы. Он упал, кашляя кровью, и в последний раз услышал её шёпот:
— Теперь мы вместе. Навсегда.
Его нашли утром. Он был жив, но рёбра были сломаны, а доспехи не снимались. Он не мог говорить, только шипел — пепел забил горло. Лекари сказали, что он выживет, но кости срастутся неправильно. Он останется калекой.
Никто не знал, что это не от травмы. Это от объятий.
Через год Ричард всё ещё носил доспехи. Они стали его телом. Он не мог выйти из комнаты, потому что дверь была слишком узкой. Он сидел в кресле, глядя на огонь, и каждую ночь слышал шёпот:
— Ты любил меня?
Он не отвечал. Язык не слушался. Только губы шевелились, счищая пепел, который появлялся каждое утро.
Однажды в замок пришёл странствующий рыцарь. Он увидел Ричарда, посмотрел на его доспехи и сказал:
— Я знаю, как снять их.
— Как? — спросил Ричард одними глазами.
— Тебя должен поцеловать тот, кто любит по-настоящему.
— У меня никого нет.
Рыцарь покачал головой и ушёл. Ричард остался. Он понял, что обручение с мёртвой расторгнуть нельзя. Только смерть — или любовь. Но любовь не придёт. Кто полюбит человека, который носит доспехи, сжимающие его рёбра, и каждую ночь целует пепел?
Никто.
Он закрыл глаза. Доспехи сжались. Он не вздохнул.
На рассвете его нашли мёртвым. Сидящим в кресле, с улыбкой на серых губах. Доспехи были холодными, как лёд, и никто не мог их снять, даже когда тело вынесли хоронить.
Похоронили его в доспехах. Но могила была пуста на следующее утро. И через неделю в соседней деревне появился рыцарь в старых латах, который ходил по домам и искал девушку с рыжими волосами.
Он не находил. Он только оставлял на губах тех, кого целовал, привкус пепла.
Говорят, он до сих пор бродит. Его доспехи скрипят, сжимая пустоту внутри. Его невеста давно мертва, но он каждый день ищет хоть кого-нибудь, кто бы освободил его поцелуем.
Но никто не целует рыцаря, который пахнет костром.
И никто не может разжать стальные объятия.
Кроме той, кто в них заперта.
Вместе с ним.
Навсегда.