Милый друг,
как бы оно ни было, я все равно нахожу силы писать тебе. Возможно, все мои попытки прорвать стену, что нас сейчас разделяет — временная слабость. Ты и сама это понимаешь. Да и ничего лучше в жизни у меня не получается, как писать тебе.
Снова мне пришла идея большой работы. Коплю идеи на долгий срок. В этот раз мой герой — Набоков. Набоков как творец миров. Для меня это самая завораживающая часть его творчества (как и тема памяти, но к ней я пока остыл). Недавно открыл для себя работу Джонсона «Миры и антимиры Владимира Набокова» — она больше о семиотике творческого мира. Знаки и символы, структура художественного мира. Пока бегло ознакомился.
На этой неделе в книжном клубе мы читаем роман «Под знаком незаконнорожденных», в оригинале Bend Sinister. Это геральдическое обозначение: представь гербовый щит, пересеченный надвое. Здесь важно, что фамильный герб Шекспира имеет похожую эмблему. В мире романа такую геральдику (черный паук на раздвоенном красном фоне с уклоном влево) имеет государство Синистербад. С недавних пор им управляет диктатор Падук (паук, падение). Перед нами дистопия, антиутопия, тоталитарное государство. Находится оно в Европе — пишут, что в центральной, но я больше склоняюсь к Югу-востоку. Дело в том, что в стране говорят на «дворняжьей помеси славянских и германских языков». Пределы страны условны. Все разворачивается в пределах одного города. На смену президенту Гоголевичу пришла партия эквилистов (уравнителей), ее идеолог — Скотома, философ левых взглядов. Партию основал упомянутый Падук, дразнимый в школе Жабой. И в общем и целом роман о том, откуда ноги растут (у тирании).
**Действие романа происходит в несуществующей европейской стране, в городе Падукград, незадолго до этого пережившем государственный переворот. К власти пришла «Партия обывателей», которая насаждает новую государственную идеологию — «эквилизм» (от французского égalité — «равенство»). В центре повествования — конфликт между всемирно известным философом Адамом Кругом и диктатором Падуком, который когда-то учился вместе с Кругом и теперь пытается заставить его служить новой власти.**
**Но знаешь, друг мой, что самое поразительное? Этот Падукград — он не просто декорация. Это целый мир, который, если присмотреться, обретает осязаемую, почти вещественную реальность. Как если бы демиург Платон спустился в ту самую пещеру, где на стенах пляшут тени, и решил прогуляться по ней. Давай я проведу тебя по тем уголкам, куда сам Набоков, кажется, заглядывал лишь мельком — как автор, уверенный, что это лишь фон. А мы, читатели, вдохнем в них подлинную значимость.**
**Представь: холодный северный ветер, пахнущий угольной пылью, пробирает до костей. Мы идем по предрассветному Падукграду — городу, где даже булыжники мостовой стремятся к серой неотличимости. В воздухе висит тяжелая, влажная тишина, нарушаемая лишь цоканьем наших шагов. В ней таится обещание неподвижности. Это не живой город, а гигантская декорация к пьесе, которую никто не видел. Основа этой декорации — эквилизм, утверждающий, что изгиб доски, форма облака или ритм стиха есть преступление против государства.**
**Присмотрись: здесь все — тени. Не просто граждане, а бледные копии с единственного дозволенного образца — мистера Этермона. Вон пожилой господин с портфелем, точь-в-точь сошедший с пожелтевшей газетной полосы. У него нет биографии, только распорядок дня: из «гостиной» в «кухню», из «сада» на «чердак». Его лицо — маска бытового оптимизма, но в неживых глазах, устремленных на миску с дымящимся рагу, читается не голод, а та самая «эротическая жадность» обладания, что так свойственна уравненным до предела людям.**
**А вот и университет. Здесь работает средоточие мысли этого мира.**
Главный герой, знаменитый ученый, всемирно известный профессор философии Адам Круг. Знаменитый уроженец города. Про него надо знать две вещи. Первое. Его жена Ольга только что покинула мир (окно частной клиники, он видит лужу, в ней небо, в небе — она). Недавно он вернулся в Синистербад, теперь преподает в университете. А еще в школе он учился вместе с Жабой (обиженный мальчик-проказник). Адам был одним из его задир. Но, как это часто бывает, Жаба-Падук нашел свое призвание.
Большую часть романа занимает наблюдение за Адамом Кругом. Как я уже сказал, его жена Ольга только что скончалась в больнице, на его руках остался сын Давид (Круг : О = D — D). Известность его (Адама) фигуры хоть и подразумевает неприкосновенность, все равно Кругу следовало бы бежать из опыленного ядовитой властью государства. В нашем мире тогда были 40-ые: Набоков бежит из нацистской Германии с женой и сыном, перебираясь в Америку, где и пишет роман на английском.
**В кабинете Круга луч света, пробивающийся сквозь давно не мытое окно, полон танцующих пылинок. Каждая из них для него — целая вселенная, неповторимая в своей траектории. Именно в этой пыли, в тихом бешенстве ее неорганизованного движения, и заключено главное преступление — преступление индивидуальности. После смерти жены Ольги Круг стал опасен вдвойне, ведь его скорбь — глубоко личное чувство, неподвластное государственной машине уравнений. В его сознании мерцает один и тот же образ: белый больничный коридор и лужа за окном, в которой опрокинулось небо — портал в иной мир, где душа его жены еще жива. И не удивительно, что именно этот образ станет для философа мостом к осознанию: весь их мир — лишь грезы автора.**
Автор предан своему стилю. Проработанный прием набоковского творчества — преломление жизни в авторском мире, который зеркалит переживаемую действительность. Возможно, именно туда попадает душа Ольги, а вместе с ней, после смерти сына и сам Круг, когда осознает, что он весь — порождение всевидящего автора (прости за спойлеры, милый друг, но с ними, кстати, интереснее читать). Роман пронизан порталами в иные миры — лужа, на которую смотрит Круг из больницы, по сути, разделяет героя романа с его автором.
**Но оставим пока философа. Нас интересует власть — тайный кабинет диктатора. Резиденция вождя тонет в зыбком полумраке. Здесь обитает Падук, «Жаба», предводитель «Партии обывателей». Сейчас он стоит перед огромным, в человеческий рост, зеркалом. Он репетирует завтрашнее выступление, пытаясь придать своему лицу ту самую «мультяшную угловатость», что так полюбилась массам. Его собственная личность давно растворилась в гримасах нарисованного Этермона. Тиран превращается в копию копии, в вождя, ставшего первым рабом им же созданного шаблона. Рядом с ним — «пишущая машинка Падука», готовая завтра выдать очередные директивы. Это символ механического воспроизводства смыслов, машина по штамповке идеологических клише, убивающих живое слово.**
Конечно, чрезвычайно интересно, если не было так тягуче. Роман пухлый, вязкий, словом, скучный. Манерность, избыточность деталей при условности пространства (надо помнить, что это первый американский роман автора). Он одновременно связан с «Приглашением на казнь» и «Адой». И если соединить все в единый идейный мир, можно найти много интересных дополнений, раскрывающих суть альтернативного мира.
Если ты помнишь, Цинциннат Ц. и Адам Круг — они как братья по духу в единой набоковской анти-вселенной. Оба — «прозрачные» личности в мире непрозрачных, «плоских» душ. Но если Цинциннат с самого начала знает о своей инаковости («гносеологическая гнусность») и ждет казни как освобождения, то Круг погружается в ад постепенно, через потерю жены, через угрозу сыну. Его «прозрачность» — не в вине перед государством, а в его глубокой, любящей нежности, которая и делает его уязвимым. Один роман показывает утопию истины изнутри сознания жертвы, другой — механику тоталитарного абсурда, в который эта жертва погружена. А рассказ «Ultima Thule» — ты ведь помнишь его, да? — и вовсе проступает в финале, где безумие Круга уводит его в высшее знание, в ту самую страну, которой нет, но которая реальнее любой реальности. Что же до «Ады», то ее тема иномирия и памяти — это уже следующий виток, следующий узор на том же ковре.
При этом — авторское восприятие текста таково. Цитата из авторского предисловия:
На самом деле рассказ в этой книге ведется не о жизни и смерти в гротескном полицейском государстве. Мои персонажи — не «типы», не носители той или иной «идеи». Падук, презренный диктатор и бывший одноклассник Круга (регулярно мучимый мальчиками и регулярно ласкаемый школьным дворником); д-р Александер, правительственный агент; неописуемый Густав; ледяной Кристалсен и горемычный Колокололитейщиков; три сестры Бахофен; фарсовый полицейский Мак; жестокие и слабоумные солдаты — все они лишь абсурдные миражи, иллюзии, угнетающие Круга в течение всего срока его недолгого существования, но безвредно исчезающие, едва я распускаю труппу.
Следовательно, главная тема романа — это биение любящего сердца Круга, то мучение, которому подвергается глубокая нежность, — и эта книга была написана именно ради страниц о Давиде и его отце, и ради этого ее следует читать. Две другие темы сопутствуют главной: тема полоумной жестокости, которая мешает исполнению своей собственной цели, уничтожая того ребенка, которого следовало беречь, и сохраняя другого, от которого нет никакого прока, и тема благословенного безумия Круга, когда он внезапно осознает простую реальность вещей и понимает, но не может выразить в терминах своего мира, что он сам, его сын, его жена и все остальные — всего лишь мои грезы и мигрени.
Но! Это бы не был мир Набокова, если бы самое интересное не разворачивалось за пределами изображаемого. Дело в том, что главным претекстом романа является шекспировский «Гамлет», а сам Шекспир является в романе центральным историческим лицом. Партия эквилистов и друг главного героя, драматург Эмбер по-своему хотят переосмыслить шекспировские тексты («перевести» на немецкий, чтобы было понятно обывателю).
**А вот и маленький театр, где репетирует Эмбер. Со сцены доносится монолог Гамлета в его переводе на местное «дворняжье» наречие. Шекспировская трагедия здесь — не просто искусство, а сама ткань бытия. Борьба Круга против Падука — это битва Гамлета с Клавдием, борьба живой мысли с мертвым шаблоном. Сама архитектура города — это архитектура Эльсинора, каменного мешка, из которого нет выхода. Здесь, в полумраке кулис, можно потрогать ту самую декорацию перевода — сложный механизм из зеркал, линз и подсвеченных витражей, который должен был давать тень, неотличимую от тени живого дуба.**
И тут-то я нашел зацепку, как можно восстановить недостающие детали мира Bend Sinister'а, заложенные в тексте. Приведу цитату из романа:
Три столетия спустя другой человек, в другой стране, пытался передать эти размеры, ритмы и метафоры на другом языке [речь о переводе «Гамлета»]. Этот процесс потребовал необыкновенно много труда, необходимость которого не могла быть обоснована никакими объективными причинами. Это было похоже на то, как если бы кто-то, увидев дуб (далее называемый Определенный Д), растущий в некой местности и отбрасывающий собственную уникальную тень на зелено-бурую почву, решил установить в своем саду необыкновенно сложную конструкцию, которая сама по себе столь же отличалась от этого или любого другого дерева, как отличны вдохновение и язык переводчика от авторских, но которая благодаря хитроумной комбинации деталей, световым эффектам и двигателям, производящим легкий ветерок, могла бы после завершения работы отбрасывать тень, в точности похожую на тень Определенного Д — те же очертания, меняющиеся тем же образом, с такими же двойными или одиночными солнечными пятнами, колеблющимися в том же положении и в то же время дня. С практической точки зрения подобная трата времени и материала (о эти мигрени, о эти полуночные триумфы, которые оборачиваются провалами при трезвом утреннем свете!) была почти преступно абсурдной, поскольку величайший шедевр имитации предполагает добровольное ограничение сознания ради подчинения чужому гению. Может ли чудо адаптивной техники, тысячи приемов театра теней, острое удовольствие, которое испытывают ткач слов и их свидетель при каждом новом хитросплетении в текстуре, компенсировать эти самоубийственные ограничения и подчиненность, или же в конечном счете это не более чем утрированное и одухотворенное подобие пишущей машинки Падука?
Здесь я подумал, что в контексте Шекспира любой контекст «Гамлета» — как самой трагедии, так и мира за ним, — приложим к реальности романа. В фрагменте есть на это намек. Дерево — создание природы, выращенное естественно. Дерево-подобие — создание продуманное творцом, он знает, как устроено оно больше, потому что конструкция эта лишь имитация естественности. Тут важно сравнение оригинала и перевода. Ведь переводчик вынужден знать о тексте больше, чем его автор. Таким образом, интерпретатор — тот же переводчик, который воображает и осознает текст в своей реальности. То есть вполне легитимно с точки зрения Набокова попробовать восстановить мир вокруг Адама Круга — он человек внеполитический, поэтому его не занимает всеобщее положение вещей. Его основные мысли даже по части философии не обращены в поиски Абсолюта… он сосредоточен на частных вопросах бытия. Также и автор, который хоть и видит больше своего героя, но что происходит за пределами вымышленного государства или, вернее, его столицы Падукграда, — интересует мало.
Так вот, мир «Гамлета». Замок Эльсинор — Дания. Гамлет разбивает армию норвежцев и убивает короля Фортинбраса, его место занимает сын Фортинбраса — Фортинбрас. Гамлет-отец умирает при загадочных обстоятельствах. К власти приходит Клавдий, брат Гамлета старшего. Его считают узурпатором. В городе — тревога. Новый король отправляет посла, впускает в Эльсинор норвежцев. Также у Клавдия есть личные агенты, приставленные к Гамлету. В конце концов норвежцы обходят Данию, сразу переходя в Польшу — это их изначальная цель.
В Bend Sinister выстраивается не вполне полное, но достаточное совпадение. Адам Круг (Гамлет-студент из Франбурга и Гораций), Эмбер (Гамлет-творец и Гораций) — но он же и Полоний, готовый служить любой власти, перелицовывая классику под ее нужды. А Падук — это не только Гитлер и Ленин-Сталин в одном флаконе, но и Клавдий, узурпатор, отравивший законного короля, и одновременно Фортинбрас, пришедший со своей «правдой» простого солдата. Знаешь, в этом мире именно Фортинбраса — деятельного норвежца — объявляют положительным персонажем. Гамлет же — рефлексирующий интеллигент, индивидуалист — воплощение всего, что ненавистно эквилизму. Ольга, жена Круга — Офелия (это читается точно: ее смерть, белые ручки и т. д.). Как раз Круг рассказывает Эмберу об идее экранизации «Гамлета» режиссером из Америки — тут можно отследить, как Гамлет соотносится с Кругом, ну и, конечно, подтверждает очевидное предположение, что время действия — 1930–1940-е, то есть эпоха звукового кино и период, когда создавался роман. Здесь же очевидные параллели с нацистской Германией. Очевидно, что Падук — нечто между Гитлером (захват Польши) и Лениным-Сталиным (революционный захват власти). Философ Скотома отсылает именем к Энгельсу-Марксу. И, с другой стороны, переворачивает идею Ницше о сверхчеловеке. Все это левые идеи — социализм. Но с точки зрения германского режима культурный контекст любопытнее. Вагнер и его нордические сюжеты — пропаганда арийской расы и сформированный вокруг этого оккультизм. Кроме террористической деятельности партии, мелькает Совет Старейшин и что-то вроде масонской ложи. Уверен, есть за режимом Падука покровители из Тайных обществ. Думаю, за вполне советской идеологией простого человека скрыта олигархия.
Так, Падук предлагает Кругу речь с признанием режима, где сказано о Платоновском государстве. Здесь, милый друг, скрыта, быть может, самая изощренная философская ловушка романа. Набоков при всей своей декларируемой нелюбви к платонизму выстраивает сложную игру. Если у Платона миром правят философы, познавшие мир идей, то в эквилизме именно «тень» — материальное, усредненное, обывательское — объявляется единственно сущим. Вместо созерцателя во главу угла ставится «Средний человек», чье счастье — в уравнивании, в отказе от любой индивидуальности. Это не просто социальное уравнение, но метафизический бунт против платоновской иерархии бытия.
**Давай пройдем на окраину, к глухому бетонному забору с колючей проволокой. За ним находится та самая безмолвная «лечебница» для неугодных. Институт по изучению ненормальных детей — это страшная карикатура на платоновскую Академию. Детский смех там — редкий и строго регламентированный звук. Это лаборатория Скотомы, философа-мясника, творца «государства-сосуда». Его главный эксперимент — доказать на практике, что индивидуальность ребенка — это болезнь, которую можно и нужно лечить. Технология «кукольного государства» воплощена здесь в металле и электричестве — провода тянутся от висков пациентов к огромной машине, прообразу той самой Марионетки, что станет итогом эквилизма.**
**Вот куда попадет маленький Давид. Речь Круга должна была бы стать философским обоснованием этого перевернутого платонизма — признанием того, что «Средний человек» и есть тот самый идеальный гражданин, а справедливость — это исключительно уравнение. Круг, как философ иной, платонической закваски, на это пойти, разумеется, не может. И его отказ — это приговор его сыну.**
Далее — культ личности, но построенный не на индивидуальном, а на коллективном герое. Его создает Падук в виде комиксов про Этермона — возможно, как новеллы с изображением, или как классические комиксы; тут возможна отсылка на культуру 33-го года, на то, как тоталитарная машина перемалывает высокий миф в лубочную картинку, в плоскую тень трагедии. Ты знаешь, это, пожалуй, самая оригинальная черта эквилизма. Падук создает культ не себя лично, а коллективного, усредненного героя — Этермона (Everyman). А затем — гениальный ход! — сам начинает подражать этому рисованному персонажу, превращая свою внешность в мультяшную угловатость. Тиран здесь — не сверхчеловек, а функция, маска, копия копии. Вождь становится первым рабом им же созданного шаблона. А сама «пишущая машинка Падука», упомянутая в той цитате о переводе, — это символ механического воспроизводства смыслов, машина по штамповке идеологических клише, убивающая живое слово. И Эмберов перевод Шекспира, и партийные лозунги — все это продукты одной и той же машинки.
**За стенами же города, между холмов, есть место, не тронутое этой машиной. Это кладбище, где покоится Ольга — жена Круга, его Офелия. Странное место: кладбище старых вещей вперемешку с могилами людей. В мире «вещного равенства» даже память о мертвых должна исчезнуть в груде одинакового хлама. Но каждый вечер, когда солнце касается верхушек сосен, отбрасывающих длинные тени, точно повторяющие узор оград, один из памятников оживает. Это надгробие Ольги. Проходя мимо, можно услышать музыку. Это не мелодия, а чистый, хрустальный звон. Звук той самой, невысказанной любви, что оказалась сильнее «пишущей машинки Падука», сильнее философии равенства и самой смерти.**
Вот, друг мой, в этом для меня главный узел. Всякий раз, когда я думаю о Bend Sinister, я возвращаюсь не к политическому, а к теневому — к той самой метафоре дерева и его искусственного двойника, отбрасывающего ту же тень. Государство Падука и есть та самая «хитроумная конструкция», пытающаяся имитировать тень живого дуба. Восстановить мир вокруг Круга через «Гамлета» — значит пойти путем переводчика: знать о тексте больше, чем его создатель, и все же добровольно подчиниться чужому гению, чтобы однажды вечером, в саду, увидеть, как тени совпали. А значит — на краткий миг почувствовать себя не исследователем, а соавтором. Тем, кто стоит по ту сторону лужи. И, быть может, именно ради этого мига все и пишется. И ради того, чтобы ты прочла это письмо.
Вот и все. Картина завершена. Осталось лишь добавить, что по ночам из окна избушки, затерянной на окраине этого странного города, виднеется душная после летнего дождя картина — поле одуванчиков, плавящееся под лучами июльского солнца. И в этот миг становится ясно: настоящая книга живет не под знаком незаконнорожденных, а в душе читателя, который, подобно демиургу, вдыхает жизнь в эти декорации.
Прости за многословие. Когда мы увидимся, я расскажу тебе об этом короче — в двух-трех фразах, как ты любишь. А пока — спокойной ночи, ангел мой. За окном уже светает.
А.К.