Тамара Фёдоровна залезла на табурет. Полка шла под самый потолок, там стоял Толстой, Чехов и между ними — коричневый переплёт без надписи на корешке. Она сняла его первый раз за двадцать пять лет.
Открыла форзац.
«Серёжа Коротков, 8 Б», — было написано карандашом, сильно нажатым. Октябрь две тысячи первого. Она тогда поймала его в библиотеке — книгу за пазухой, красная щека, семнадцать лет. За такое в тот год давали реальный срок.
Между форзацем и первой страницей лежала сложенная серая бумажка. Чек из «Дома книги» на Невском. «Достоевский Ф. М., 1978, 3 руб. 50 коп.».
Завтра она понесёт книгу в школу. В кабинет директора. К Сергею Петровичу Короткову, кандидату педнаук, сорок два года.
Она надела пальто.
Приказ висел под стеклом, прижатый жёлтой кнопкой в углу. Кнопка держала плохо, правый нижний угол отгибался, и бумага топорщилась над стеной.
Тамара Фёдоровна подошла, поправила очки на шнурке и прочитала. Потом прочитала ещё раз, потому что в первый раз слова прошли мимо, как проходят чужие слова. «Сокращение штатов», «перевод библиотеки в статус информационно-методического центра», «рекомендовать…». Её фамилия стояла в третьем абзаце, одна, без соседей.
— Тамара Фёдоровна, вы что, под стеклом прописались?
Завуч Светлана Игоревна сказала это, не глядя, и прошла к своему столу. На столе лежала папка, на папке — очки на цепочке. Светлана эти очки носила как украшение; читала, судя по всему, и без них.
— Я формуляр принесла, — сказала Тамара. — На регистрацию.
— Положите в синюю. В красную теперь только внешние.
— У меня внутренний.
— Вот и в синюю.
Формуляр Тамара всегда заполняла от руки. В компьютере есть программа, куда можно забивать, но от руки ей понятнее: карандашом проставить дату, росчерком — свою фамилию, внизу графа «примечание», и там иногда пишешь что-нибудь человеческое: «выдано до конца четверти», «просит продлить, у дочери операция». Программа таких граф не имеет.
Она переложила формуляр из правой руки в левую, потом обратно. Листок был тонкий, подписан её собственным почерком сверху и снизу. В синюю папку он не шёл — папка была чужая. В красную теперь тоже не шёл.
— Светлана Игоревна.
— Да?
— А почему меня по приказу нет в протоколе согласования?
Светлана посмотрела на неё через очки, которые она сейчас не носила. Очки лежали на папке.
— Тамара Фёдоровна, вы же знаете. Сокращение — это не согласование, это уведомление.
— За две недели должно быть уведомление.
— Оно и было. Под роспись в прошлую пятницу. Вы подписывали.
— Я подписывала ознакомление с чем-то другим.
— Ну значит, перепутали.
Светлана уже смотрела в папку, не на Тамару. Формуляр так и остался в руке. Тамара положила его всё-таки в синюю — не потому что согласилась, а потому что держать больше не было смысла.
***
Библиотека была у неё с восемьдесят шестого. Сорок лет. За эти годы школа ремонтировалась четыре раза, и каждый раз её выгоняли на лето в актовый зал с книгами, упакованными в пластиковые мешки, а осенью возвращали, и расставлять надо было заново. В этот раз, похоже, не вернут.
Маргарита Аркадьевна сидела за её столом, открывала коробку с клеем и листала каталог «Редкого фонда» — пожелтевший блокнот, который Тамара сама завела в девяностых, когда списывали первую партию «устаревшей литературы». Маргарита учила русский сорок четыре года, и в школе её оставили за стаж, за воротничок и за то, что некем заменить.
— Милочка, — сказала Маргарита, не поднимая глаз. — А у вас Жуковский в пятом ряду снизу. Это правильно?
— Правильно.
— Я всю жизнь думала, что он должен быть над Пушкиным.
— Алфавит.
— Ну да, ну да.
Маргарита закрыла каталог. На обложке была карандашная пометка рукой Тамары, ещё девяностых: «список — 14 шт. — списать». Четырнадцать книг, которые в девяносто шестом отправили в макулатуру за «несоответствие программе». Из четырнадцати одну Тамара тогда выкупила у грузчика за сорок рублей и поставила обратно под собственным номером. С тех пор в библиотеке была книга, которой официально не существовало.
— Я к вам по делу, — сказала Маргарита. — Сергей Петрович вызывает на разговор в два.
— По поводу?
— По поводу перехода. Новой концепции. Медиацентр, то-сё.
— Он уже и вас?
— Меня нет, я по литературе, литература пока не медиа. Это он Наталью Васильевну третью за год. После Лёли из начальной и Валентины из столовой — вы третья.
Тамара молча переставила на столе стакан с карандашами. Стакан был без надписи, она его помнила с первого дня; кто-то принёс, она поставила.
— Милочка, — сказала Маргарита мягче. — Сейчас везде так. Я в восемьдесят шестом сюда пришла учителем литературы, когда ещё СССР был, — и то доработаю. А вы человек умный. Вы поймёте.
— Я не к тому.
— А к чему?
— Так. Ни к чему.
Маргарита посмотрела на неё сверху вниз через очки, которые она носила, в отличие от завуча.
— Тамара Фёдоровна. Вы же его помните мальчиком. Серёжу. Я его в восьмом классе вела. У него сочинение было — «Мой любимый герой Достоевского» — худшее за всю мою жизнь. Но смотри-ка, до кандидатской добрался.
Тамара кивнула. Не сказала, что «Мой любимый герой Достоевского» она помнит лучше Маргариты — потому что ходила в тот октябрь по школе и каждую свободную минуту думала, написать ли заявление или не писать. Не написала. Маргарита про это не знает.
— Ну так я зайду потом, — сказала Маргарита.
Маргарита ушла. Тамара осталась за своим столом. В руке у неё был карандаш, тот же самый, которым она в девяносто шестом писала на каталоге «список — 14 шт. — списать». Карандаш лежал между пальцами сам, она его не клала.
***
Коридор второго этажа пах мастикой. Натирали по пятницам, запах держался до понедельника, а к середине недели почти выветривался; сегодня был четверг, и пахло всё ещё. Четверг, подумала Тамара. Тогда тоже был четверг.
Она шла в кабинет директора с формуляром на переводной фонд, подписанным ещё по старым правилам. Дверь кабинета была полуоткрыта. Из-за двери — голос Сергея Петровича, чуть замедленный, как он говорил, когда объяснял очевидное:
— Светлана Игоревна, ну а что я могу. Я не могу держать сотрудников из жалости. У нас школа, а не богадельня.
— Я понимаю.
— Сколько этим старухам ещё места занимать? Дети в смартфонах, а у меня библиотекарь ищет книги по формуляру. Ну смешно же.
— Сергей Петрович.
— Я говорю как есть. Не хочу как есть — пусть не слушает. Мне самому её жаль, но я директор, а не соцработник.
За дверью стихло, Светлана, видимо, собиралась с ответом.
— Она вас в восьмом классе вела, кстати.
— Кто?
— Тамара Фёдоровна.
— Не помню такого. Литературу Маргарита Аркадьевна вела.
— Не литературу. Она библиотекарь.
— Ну и что.
Тамара стояла в шаге от двери. Карандаш был за ухом, формуляр в руке. Она перенесла карандаш в другую руку, вместе с формуляром. Потом положила то и другое обратно. Руки были свободные на секунду.
В библиотеку она не зашла. Спустилась по лестнице, вышла во двор, прошла через двор до остановки. На остановке стояла девочка лет двенадцати и что-то рассматривала в телефоне. Тамара посмотрела на девочку, автобус подошёл, она села.
***
Дома она достала табурет. Табурет хранился на балконе, им не пользовались; в кухне хватало стула, чтобы достать верхнюю полку серванта, а стеллаж в комнате был выше, и туда нужен был именно табурет. Она поставила его у стены. Встала. Верхняя полка шла под самый потолок; на ней стояли Толстой и Чехов, а между ними — коричневый переплёт без надписи на корешке. Она доставала этот переплёт несколько раз за двадцать пять лет — стереть пыль, переставить, убедиться. Не читала ни разу.
Книга была тяжелее, чем она помнила. Или она сама стала слабее за эти годы — рука дрогнула, и корешок клюнул вниз, но Тамара поймала. Слезла с табурета, села на диван и открыла том на форзаце.
«Серёжа Коротков, 8 Б», — было написано карандашом, сильно нажатым, с загнутой буквой «Б» внизу. Так восьмиклассник ставит подпись на учебнике, которого ему выдали на год; расписываются в левом верхнем углу, каждый как умеет.
Между форзацем и первой страницей лежала сложенная пополам бумажка. Она её положила туда в тот же вечер, чтобы не потерять. Чек из «Дома книги» на Невском, тонкая серая бумага, от руки: «Достоевский Ф. М., Преступление и наказание, 1978, 3 руб. 50 коп.». Октябрь две тысячи первого. Её зарплата тогда была тысяча четыреста, на книгу ушло полдня работы.
В тот четверг в октябре две тысячи первого она задержалась — пересчитывала «Редкий фонд» к инвентаризации. Серёжа Коротков зашёл в пять минут шестого, когда школа уже пустела. Сначала она его не заметила — он стоял у стеллажа с русской классикой, спиной.
— Серёжа, закрываю.
— Угу.
Он не обернулся. Она подошла, зашла сбоку. Книга была спрятана под школьной курткой; под тонкой тканью торчал прямоугольный угол, такой, каким не бывает у груди. Он посмотрел на неё, как смотрят школьники, когда уже поняли, что поймали, но ещё надеются, что нет. У него была красная щека с одной стороны — то ли потёр, то ли мать за что-то с утра.
— Что там?
Он достал книгу. «Преступление и наказание», 1978 года, школьной библиотеки, с инвентарным номером на обороте.
— Для чего?
— Надо по программе.
— У нас выдаётся на дом.
— Я не знал.
— Ты в восьмом Б, это в программе в десятом. Тебе ещё два года.
Он молчал. Она смотрела на него и думала одно: если сейчас написать заявление, как положено, его поставят на учёт в милиции, а через неделю вызовут в суд. За кражу библиотечного имущества в две тысячи первом давали реальный срок, и ему было семнадцать — ещё не совершеннолетний, но уже почти. Дальше пошёл бы класс, потом мать, потом он сам, и неизвестно ещё, как бы он это всё вынес, у семнадцатилетних это по-разному.
— Унеси её.
— Куда?
— К себе. Прочти. Верни, когда закончишь. Я спишу как выданную.
Он забрал книгу, засунул в сумку и вышел. Не поблагодарил. Книгу не принёс — ни через месяц, ни через год. В её ведомости через три месяца стоял номер этой книги как «недостача». Недостачу закрыть нельзя было никак — за неё вычитали бы из зарплаты, и не раз. Тамара поехала в «Дом книги» на Невский, нашла такое же издание, купила, принесла в библиотеку и поставила под тем же инвентарным номером. Три рубля пятьдесят копеек. Полдня работы.
Серёжа Коротков в восьмом Б свою книгу, видимо, потерял или выбросил. А её книга стояла все эти годы на полке — с чужой карандашной подписью, которую знала только она.
Она закрыла том. Положила чек обратно между форзацем и первой страницей. Встала, надела пальто.
***
Утром в пятницу в коридоре пахло мастикой — натёрли свежим слоем. Секретарь в приёмной подняла глаза.
— Вам назначено?
— Мне не назначено. Я на две минуты.
Секретарь посмотрела на книгу под мышкой у Тамары, на пальто, на руку.
— Сергей Петрович занят.
— Я на две минуты.
— Ну подождите.
Тамара не села. Через четыре минуты из кабинета вышла молодая учительница информатики. Секретарь кивнула — заходите.
Сергей Петрович стоял у окна, повернулся на звук. На нём была белая рубашка, на правом мизинце — кольцо-печатка. За спиной у него стоял глобус на подставке, а над столом висело несколько грамот в рамках.
— Тамара Фёдоровна. Я как раз собирался вас…
— Я вам принесла.
Она положила книгу на стол. Поверх его блокнота в кожаной обложке. Открыла — не всю книгу, только форзац. Отвернула первую страницу, чтобы не мешала, и отошла на шаг, чтобы он видел.
Он подошёл к столу и посмотрел.
Секунду он не делал ничего. Ещё одну — смотрел на карандашную подпись, «Серёжа Коротков, 8 Б», и лицо его держалось ровно, как у человека, которому только что задали вопрос на незнакомом языке, а он не хочет, чтобы об этом узнали.
Потом он положил руку на обложку, большим пальцем провёл по шершавой ткани переплёта. Один раз. Провёл так, как проводят, когда хотят закрыть книгу, но ещё не закрывают.
— Тамара Фёдоровна, я что-то не понимаю.
— Это ваше.
— В каком смысле моё?
— В том, в каком на форзаце ваша фамилия.
Он посмотрел ещё раз — как будто не видел в первый. Закрыл книгу. Руку с обложки не убрал.
— Ну, мало ли однофамильцев. Коротковых в одном районе пять семей было.
— Ваш почерк.
— Мой почерк в восьмом классе вы вряд ли помните.
— Я помню.
Рука наконец сошла с книги, и он сел за стол. Сел, не она. Она осталась стоять.
— Тамара Фёдоровна, чего вы от меня хотите?
Она посмотрела на него — на сорок два года, на белую рубашку, на кандидата педнаук. Ничего от Серёжи Короткова, кроме глаз и большого пальца, которым он провёл по обложке.
— Ничего, — сказала она. — Я вас тогда пожалела. А вы меня сейчас — нет.
Он хотел что-то сказать, набрал воздух — и не сказал.
Она вышла из кабинета. Секретарь подняла на неё глаза, но Тамара прошла мимо. В коридоре мастика пахла сильнее, чем вчера, — свежая пятничная натирка. Она прошла мимо библиотеки, не заходя. Спустилась, вышла через главный вход, села в автобус.
Сергей Петрович в тот вечер подписал приказ об её увольнении. Приказ ждал подписи с утра четверга; он его отложил в четверг и в пятницу днём — но к семи вечера в пятницу подписал.
***
Через неделю ей позвонила Маргарита.
— Милочка, вы слышали?
— Что.
— Сергей Петрович уходит. Переводится в тысяча пятьсот шестьдесят седьмую. Там директор в отпуск пошёл по здоровью, они его на замену попросили, он согласился.
— Понятно.
— Странно, правда? Только-только начал, и на тебе.
— Странно.
— Не странно даже, а как-то по-детски. Ну как можно — первый год отработал и уходишь. Он мне вчера сказал — «Маргарита Аркадьевна, вы меня понимаете, у меня здесь не складывается». Что у него не складывается, милочка, а? Вы как думаете?
— Не знаю.
— Ну вот и я не знаю. Ладно, я вам звонила-то не про это. У нас в среду в библиотеке собираем книги — в районную, на передачу. Не зайдёте помочь отобрать? Никто же кроме вас там не разбирается.
— Зайду.
— Вот и славно.
Маргарита попрощалась и положила трубку. Тамара постояла у стола, потом заварила себе чай. Одну кружку. Села за жёлтый кухонный стол, у холодильника, где на магните — мост через Обь, прислан сыном два года назад.
Книга лежала на столе — та же, которую она отнесла в кабинет и принесла обратно на следующий день, потому что секретарь её вернула: «Сергей Петрович сказал, это не его, отдайте владельцу». Тамара открыла форзац. Чек всё так же лежал между форзацем и первой страницей — серая бумажка, от руки, «Достоевский Ф. М., Преступление и наказание, 1978, 3 руб. 50 коп.». Она посмотрела на чек, потом переложила в другое место — в конец книги, между последней страницей и задним форзацем. Теперь чек был там, где его никто никогда не найдёт, если не искать специально.
Она открыла книгу не на форзаце. Открыла на главе про Соню. Читать эту книгу она собиралась давно — двадцать пять лет, если считать с того четверга. Больше ничто ей не мешало.