На следующий день в доме Марии Петровны началась новая жизнь. Деревня — это не город. Тут не нажмешь кнопку, чтобы пришла вода или включилось отопление. Тут надо работать. И Хэлли, которая, казалось бы, должна была целыми днями сидеть в телефоне или красить ресницы в три слоя, вдруг показала себя настоящей хозяйкой.
Встала она в шесть утра, по-деревенски. Первым делом растопила печь. Жанна, будь она здесь, упала бы в обморок: береста, щепки, поленья — всем этим Хэлли орудовала так, будто всю жизнь в деревне прожила. Печь загудела, потянуло теплом и дымком.
Потом она пошла в хлев, к козе Маньке. Коза, вредная тварь с жёлтыми глазами, сначала хотела боднуть чужачку, но Хэлли, не будь дурой, сунула ей корочку хлеба с солью и строго сказала: — Стоять, рогатая! Сейчас дойка будет.
И, представьте себе, подоила. Не так ловко, как сама Мария Петровна, конечно, но молока надоила полную кружку. Правда, потом вся в этом молоке и оказалась — коза вильнула хвостом и опрокинула ведро прямо на розовую голову. Хэлли не расстроилась, засмеялась, вытерлась подолом старой рубахи, найденной в чулане, и сказала вслух сама себе: «Ничего, Манька, мы с тобой еще подружимся. Я упрямая».
Мария Петровна смотрела на всё это из окна, опершись на подушки. Ей уже было заметно лучше. И не столько от таблеток, сколько от того, что в доме появилась молодая, звонкая жизнь.
— Слышь, Олька, — крикнула она в приоткрытую форточку. — Ты там с козой поосторожней! Она, зараза, характерная. И сапоги надень, простудишь почки по росе-то!
— Уже надеваю, бабуль! — отозвался с улицы веселый голос.
Через час Хэлли принесла бабушке завтрак: парное молоко с пенкой, пышные оладьи, которые она напекла на сковородке прямо в печи, и свежий творог, который она успела откинуть на марлю из вчерашнего молока.
— Откуда ж ты такая умелая взялась? — не переставала удивляться Мария Петровна, уплетая оладьи со сметаной. — Тебе же двадцать один год всего. Я в твои годы только и умела, что плакать да за парнями бегать. А ты и печь, и пахать…
— У меня, бабуль, бабушка была — такая же, как вы, — ответила Хэлли, присаживаясь рядом и откусывая оладушек. — В Тверской области жила. Мы с мамой каждое лето к ней ездили. Мама вечно репетировала в театре, а я у бабушки Зои всё и переняла. И печку топить, и соленья крутить, и даже видела как поросенка забивают. Правда, ревела потом три дня. Она меня и вязать учила, вроде как получалось даже, но мне это скучно, – махнула рукой девушка
Мария Петровна отложила ложку и долго, пристально смотрела на свою сиделку. На её розовые волосы, на которых до сих пор блестели капли козьего молока, на её смешную, по-детски перепачканную мукой щеку.
— Мудрая у тебя бабка была, — тихо сказала она. — Царствие ей небесное. А мать твоя? Она-то чего? Против тебя с Андрюшей не была?
— Моя мама? — Хэлли фыркнула. — Моя мама — актриса. Она вечно играет графьев и королей. Она только сказала: «Хэлли, если тебя этот мальчик любит такую, какая ты есть — с розовой башкой и кольцом в носу — хватай его и не отпускай. Потому что найти того, кто полюбит тебя настоящую, а не придуманную, — большая удача».
— Актриса, говоришь? — оживилась баба Маша. — Надо бы твою маменьку в гости ко мне пригласить. Родней, все же, скоро будем.
— Пригласим, — согласилась Ольга. — Вы, бабуль, выздоравливайте, а гостей потом будем звать, Успеется.
Когда на выходные приехал Андрей с полным багажником продуктов и лекарств, он застал свою невесту на крыльце. Она сидела, обложенная тазами с яблоками, и чистила их для компота. Волосы её были заплетены в две смешные розовые косички, на лице ни грамма косметики, только на носу — кусочек, отрезанный от газеты, чтобы нос на солнце не обгорел. Она была самой красивой девушкой на свете.
— Ну, как вы тут? — спросил он, целуя её в макушку.
— Отлично! — просияла Хэлли. — Баба Маша уже вовсю командует. Вчера заставила меня грядку под лук копать. Я, говорит, хоть и больная, но глаз-алмаз — вижу, что ты криво копаешь. А я ей: «Бабуль, ну я же режиссёр, я людьми командовать умею, а не лопатой махать». А она мне: «Ничего, научишься, не боги горшки обжигают».
Андрей зашёл в дом. Мария Петровна, уже не лежавшая пластом, а сидевшая за столом с вязанием в руках, встретила его строго:
— Ну что, внучек? Доигрался в любовь? Я твою Хэлли проверку устроила. Экзамен сдала на «отлично». Смотри, не обижай её, а то я хоть и старая, а встану и костылём тебя огрею. Лучшей жены тебе не сыскать. Я её уже своей внучкой записала.
Андрей только развёл руками. Спорить с бабушкой было себе дороже.
Вечером, когда они пили чай с яблочным пирогом (который Хэлли испекла в печи, и он получился пышным, румяным, хоть на выставку), в доме раздался звонок. Это была Жанна Платоновна.
— Мам, ну как ты? — спросила она осторожно.
— Как, как… Как молодая! — рявкнула в трубку Мария Петровна. — Давление в норме. Ем за троих. Сплю как младенец. Всё благодаря твоей невестке. Ты, Жанка, вот что… Ты её больше не обижай. Она золото, а не девка.
В трубке повисла пауза. Потом Жанна тихо сказала:
— Поняла, мам. Я… я приеду на следующей неделе. Помогу. И с Олей поговорю. Спасибо ей скажу.
*****
Жанна Платоновна приехала в Малые Пруды не через неделю, а уже во вторник. Не выдержала. Любопытство и какое-то новое, непривычное чувство стыда грызли её изнутри. Она оставила все свои «светские» дела, отменила массаж и шопинг с подругами и, сев в свой «Лексус», поехала в деревню одна.
Войдя во двор, она застала картину, от которой у неё что-то перевернулось в груди. На скамеечке у палисадника сидела её мать, укутанная в пуховый платок, и, щурясь от солнышка, смотрела, как Ольга развешивает на верёвке выстиранное бельё. Розовые волосы девушки были повязаны выцветшим ситцевым платком, на ногах — старые калоши, на лице — ни грамма косметики. Она была сосредоточена и даже что-то мурлыкала себе под нос. А бельё висело ровными рядками, наволочка к наволочке, простыня к простыне — загляденье.
— Здрасьте, Жанна Платоновна! — первой заметила её Хэлли. — А мы вас не ждали! Вы голодная? У нас щи наваристые, вчерашние, но ещё лучше стали. И компот яблочный. Будете?
Жанна кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она прошла в дом. В доме пахло чистотой, уютом и едой. Везде был порядок. На подоконнике, где раньше стояла засохший цветок, теперь красовался горшок с цветущей фиалкой. Полы были вымыты, половики выбиты.
— Проходи, доча, садись, — скомандовала Мария Петровна, заходя следом и тяжело опираясь на палку. — Смотри и учись. Вот что значит — руки из правильного места. Ты, как приедешь, всё нос воротишь: «деревня, грязь, скука». А человек взял и за неделю всё тут в конфетку превратил. И мне, старой, душу согрел. Мы с ней по вечерам сидим, разговариваем. Она мне про кино своё рассказывает, я ей — про жизнь. Ты-то со мной когда последний раз по душам говорила? Всё по телефону: «Мам, привет, мам, пока, мам, денег на карту скинула».
Жанна села на лавку и вдруг заплакала. Не истерично, как обычно, а тихо, горько, по-бабьи. Слёзы текли по её ухоженным щекам, капали на дорогой брючный костюм.
— Прости меня, мам, — прошептала она. — И ты, Оля… Хэлли… прости меня. Я ведь тебя по одёжке судила. Думала — чучело огородное, позор для семьи. А ты вон какая… Настоящая. А я — пустышка. Вся моя жизнь — это тряпки да сплетни. А ты живёшь по-настоящему.
Хэлли подошла, села рядом на корточки, взяла Жанну за руку своей прохладной ладонью, пахнущей хозяйственным мылом и яблоками.
— Да ладно вам, Жанна Платоновна, — сказала она мягко. — Ну, хотите, я волосы в русый перекрашу? Мне не жалко. Я ж не из принципа розовая. Просто мне так нравится. Но ради мира в семье я готова на жертвы. Только серьгу из носа не выну.
— Нет уж, — вдруг твёрдо сказала Жанна, вытирая слёзы и шмыгая носом, как девчонка. — Ходи как хочешь. В розовом. С серьгой. Хоть с рогами, как у козы Маньки. Главное, чтобы ты Андрюшу любила и нас, стариков, не бросала. А внешность… Внешность — дело наживное. Это я только сейчас поняла, а ты в свои двадцать один уже знала.
Вечером они сидели втроём — Жанна, Мария Петровна и Хэлли — пили чай с сушками, и Жанна впервые за долгое время чувствовала себя дома. Не в своей шикарной квартире с дизайнерским ремонтом, а именно здесь, в старой избе.
— А знаешь что, доча, — вдруг сказала Мария Петровна, хитро прищурившись. — Ты матери-то её, Вере, позвони. Извинись. Небось, тоже наговорила ей сгоряча. У вас, у городских, языки без костей. А я так думаю, что свадьбу надо играть по-людски. И матери должны подружиться. А то что ж это — одна с одной воюет, вторая в театре графьев играет. Срамота!
Жанна вздохнула, но кивнула. В тот же вечер она, набравшись храбрости, набрала номер Веры Ивановны Дровниковой. Трубку взяли после третьего гудка, и раздался знакомый хрипловатый бас:
— Алло?
— Вера… Ивановна? Это Жанна… Ливанова. Мать Андрея.
В трубке повисла пауза. Жанна уже приготовилась, что её сейчас пошлют куда подальше, как в прошлый раз.
— Ну, и чего тебе? — спросила Вера настороженно. — Опять будешь мне про «не наш круг» втирать?
— Нет, — тихо сказала Жанна. — Я извиниться хочу. Я была не права. Оля… Хэлли ваша — замечательная девушка. Я только сейчас это поняла. Спасибо вам за такую дочь. И… может, встретимся как-нибудь? Посидим, поговорим по-человечески. А то я вам нахамила в прошлый раз. Стыдно мне.
Вера Ивановна, видимо, была в гримёрке и как раз снимала парик, потому что в трубке послышался шорох, а потом — неожиданно добрый, усталый смех.
— Ладно. Приходи завтра в театральный буфет. Там пирожки с капустой по тридцатке, а вкусные такие, что… отвал башки. Угощаю. И захвати с собой что-нибудь к чаю послаще. Поговорим. А то и правда, дети женятся, а мы как собаки грызёмся.
Так они и помирились. На следующий день сидели в прокуренном театральном буфете и Вера Ивановна, уже без грима, а простая, уставшая женщина с печальными глазами, рассказывала Жанне, как растила дочь одна, как моталась по гастролям, как радовалась, что Олька выросла самостоятельной и не боится быть собой. А Жанна слушала и думала: «Господи, какая же я была дура. Ведь эта женщина куда интереснее всех моих гламурных подруг, вместе взятых».
*****
Свадьбу играли через месяц, как и планировали. Правда, формат поменяли. Никаких лимузинов и пафосных ресторанов на триста персон. Сняли уютную загородную базу отдыха на берегу речки. Пригласили только самых близких. Жанна Платоновна, скрепя сердце, согласилась на «платье в стиле бохо» вместо классического белого наряда.
Хэлли была в длинном белом сарафане с вышивкой, её розовые волосы были уложены в небрежные локоны с вплетёнными живыми ромашками. Выглядела она не как принцесса, а как лесная нимфа — и была в этом какая-то особенная, пронзительная красота.
Вера Ивановна пришла в шикарном брючном костюме цвета бордо и с театральным боа на плечах. Увидев Жанну, она подмигнула ей: «Ну что, сватья, накатим за молодых?». И они накатили. По маленькой, конечно. Мария Петровна, которую Андрей специально привёз из деревни накануне, сидела на почётном месте, в новом платке, подаренном Хэлли, и утирала платочком слёзы умиления.
Когда молодые обменивались кольцами, Жанна Платоновна, стоя рядом с мужем, вдруг наклонилась к Сергею Валентиновичу и прошептала:
— Слышь, Сереж, а ведь я чуть всё не испортила. Из-за волос этих дурацких. Хорошо, что Андрюша упёртый в меня. И Хэлли — молодец. Утёрла мне нос. Правильно мама сказала: «Не суди человека по внешности, суди по делам его». Век буду помнить эту науку.
Сергей Валентинович только хмыкнул и поднял рюмку:
— Горько!
А через год, весной, когда с полей уже сошёл снег, а на деревьях в Малых Прудах начали набухать почки, в семье Ливановых случилось пополнение. Роды были в городе, в хорошей клинике — Жанна настояла и оплатила. Хэлли родила девочку. Крепенькую, весом три шестьсот, с тёмными, почти чёрными глазёнками и смешным пушком на голове, который при дневном свете отливал едва заметной, почти неуловимой рыжиной — видать, в бабушку Веру пошла.
В палату набились все: и счастливый Андрей с букетом белых роз, и Жанна с Сергеем Валентиновичем, и Вера Ивановна, и даже Марию Петровну привезли из деревни. Старуха сидела в углу на стуле и крестилась на младенца, шепча молитвы.
— Ну что, мать, как назовём? — спросил Андрей, с умилением глядя на дочку.
— Есения, — слабым, но уверенным голосом сказала Хэлли. — Я так хочу. Это значит «ясная», «чистая». Пусть у неё всё в жизни будет ясно. И пусть она никогда не боится быть собой. Какой бы она ни была — хоть с розовыми волосами, хоть с зелёными.
Жанна Платоновна, услышав имя, открыла было рот, чтобы возразить («Что за деревенское имя? Может, лучше Виолетта или Эмилия?»). Но встретилась взглядом с невесткой. Хэлли смотрела на неё спокойно, с лёгкой улыбкой. И в этом взгляде читалось: «Свекровь, ну давай, попробуй поспорь. Мы же с тобой уже это проходили».
Жанна вспомнила всё: и голубцы, и козу Маньку, и выстиранное бельё в деревне, и свой стыд. Она махнула рукой, подошла к кроватке, поправила кружевное одеяльце и сказала:
— Есения, так Есения. Красивое имя. Редкое. Главное, чтобы здоровая была и счастливая. И… волосы не красить до окончания школы!
Все рассмеялись. Даже крошечная Есения, кажется, дернула губками во сне, словно улыбаясь тому, в какую чудную, но очень любящую семью ей посчастливилось попасть. И было в этой маленькой палате так тепло и хорошо, как бывает только тогда, когда люди наконец-то перестают смотреть на обёртку и начинают видеть душу.
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц. Так же, жду в комментариях ваши истории. По лучшим будут написаны рассказы!
→ Победители ← конкурса.
Как подписаться на Премиум и «Секретики» → канала ←
Самые → лучшие, обсуждаемые и Премиум ← рассказы.