Часть первая
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
13. Тринадцать лет, которых я не заметила
Тринадцать лет пролетели, как одно лето.
Я сейчас оглядываюсь и не могу поверить, что прошло столько. Паша вырос. Из четырёхлетнего карапуза превратился в семнадцатилетнего парня, ростом выше меня. У нас с Мишей всё шло своим чередом: работа, отпуск, ремонт, снова работа.
А папа и Елена Ивановна жили. Именно жили, не доживали.
Они вместе гуляли по утрам. Ходили в бассейн два раза в неделю. Ездили в театр, папа никогда до этого театр не любил, а с Еленой Ивановной втянулся, стал подписываться на какие-то абонементы. Она пекла пироги, он чинил всё, что можно починить, у соседей по подъезду. Его знали во всём доме, к нему шли: «Николай Дмитриевич, посмотрите, пожалуйста, у меня кран течёт».
На даче у них вырос свой мир.
Розы, мамины девятнадцать кустов, превратились в двадцать семь. Елена Ивановна добавляла каждый год по одному, и у каждого нового куста была история: «Этот в честь Настенькиной пятёрки в четверти», «Этот когда Коля мне сделал предложение первый раз (а я отказала)», «Этот в честь нашей поездки в Суздаль».
Я приезжала с Пашей и Мишей. Паша лазил по деревьям, Миша помогал папе с крышей, а я... я научилась сидеть в саду. Просто сидеть. На лавочке, с чаем, и смотреть, как Елена Ивановна возится у грядок.
Настенька выросла. Поступила в медицинский. Жила в общежитии, к отцу и мачехе не ходила почти никогда. К нам ездила постоянно. Для Елены Ивановны она была светом в окне.
14. Свадьба, которую они от нас скрыли
Свадьба у них случилась тихо.
Они мне ничего не сказали до факта. Позвонили вечером, будто между прочим: «Наташ, мы в загсе расписались».
«Что?»
Я сидела на кухне, только что сварила макароны. Паша ел.
«А что случилось?»
«Ничего не случилось, дочка. Захотелось».
Я положила трубку и сказала Мише: «Он женился».
Миша поднял брови. «На Елене Ивановне?»
«А на ком ещё? На ком ещё может жениться мой отец?»
Миша улыбнулся. «Ну, молодцы. Тринадцать лет потребовалось, но решились».
Я была не то чтобы обижена, но удивлена. Зачем им? Они и так прожили вместе всю жизнь. Все документы, все совместные дела, все праздники, все больницы. Им уже ничего не нужно было подтверждать.
Тогда я не спросила. Думала, захотелось, значит захотелось. Взрослые люди. Я подарила им букет и торт, мы посидели вчетвером, выпили шампанского.
Елена Ивановна сказала тост: «За то, что у меня есть семья».
Я подумала, что это значит: мы, Наташа-Миша-Паша-Настя-папа-Лена. Все мы, семья.
Только потом, через годы, я пойму, что она имела в виду немного другое. Что для неё это «есть семья» означало: «я больше не одна». Что зарегистрированный брак для неё был не формальность. Что он был защитой.
Но это я пойму позже.
15. Первые звоночки
Папе было шестьдесят два, когда он впервые пожаловался на сердце.
До этого он никогда не болел. Ну так, простуды, ничего серьёзного. А тут пришёл домой с прогулки (он тогда уже был на пенсии) и говорит Елене Ивановне: «Лен, у меня в груди как-то... давит».
Она вызвала скорую. Увезли.
Не инфаркт. Но стенокардия, тахикардия, всё вместе. Полежал в больнице неделю. Вышел бодрый, будто помолодел.
«Ерунда, Наташ. Возраст».
«Папа, какой возраст. Шестьдесят два, не возраст».
Он улыбался.
Через полгода снова. Потом снова.
Елена Ивановна следила за ним, как за ребёнком. Таблетки по часам. Давление по утрам и вечерам. Диета. Прогулки обязательны. Она сама с ним ходила, в любую погоду.
Я приезжала и видела, как она его оберегает. Тихо, без суеты. Не «Коля, прими лекарство, я сто раз говорила!», а «Коленька, уже девять, давай». И ставила воду рядом.
Папа в ответ ни разу не раздражился. Принимал. Как ребёнок принимает заботу матери.
Я увидела тогда одну вещь. Что любовь в их возрасте, это не про страсть. Это про то, как два человека согревают друг друга в холодную ночь.
16. Последний год
Последний год был тяжёлым.
Я начала ездить чаще. Уже сама, без Миши, без Паши. Приезжала, помогала. То в аптеку сбегать, то убраться, то посидеть с папой, пока Елена Ивановна в поликлинику.
Папа похудел. Он всегда был крепкий, а тут стал тоньше меня. Лицо заострилось. Глаза, правда, остались теми же. Живыми.
Мы сидели с ним на кухне, и он говорил: «Наташ, я всё думаю. Как мне повезло. У меня было две женщины, и обе меня любили. Не у каждого мужика так. Я прожил две жизни в одной».
Я сжимала его руку и молчала.
«Ты не думай, что я маму забыл. Она во мне сидит, в сердце прямо, я её каждый день помню. Просто Лена сделала так, что это стало не больно. Понимаешь?»
«Понимаю, пап».
«И я боюсь за неё. Когда меня не станет».
Я вскинулась: «Пап, не говори так».
«Наташ. Это будет. Не сегодня, дай бог. Но будет. И я хочу с тобой договориться. Ты её не оставишь, да? Я знаю, она тебе не мать. Но она мне была женой. Пожалуйста, Наташа».
«Папа. Ты что. Конечно, я её не оставлю. Она мне родная. Она Пашина бабушка. Она меня саму столько раз выручала. Какие могут быть разговоры».
Он кивнул. «Спасибо, дочка. Ты даже не представляешь, как мне сейчас легче стало».
Я вышла в ванную и плакала там минут двадцать. Чтобы он не слышал. Он, наверное, всё равно слышал. Но сделал вид, что нет.
17. Уход
Он ушёл в апреле.
Середина апреля, на даче уже распускались первые подснежники. Мы с Мишей как раз собирались в майские поехать, открыть сезон.
Елена Ивановна позвонила утром. Голос ровный, будто сообщает новости: «Наташа. Твой папа умер. Ночью. Во сне».
Я села на пол в прихожей. Прямо в сапогах. И не могла встать.
Миша взял трубку, говорил с ней, уточнял, когда приехать, что делать. Я слышала фоном.
Потом он положил трубку, подошёл, сел рядом. Обнял.
«Наташ».
«Миш».
«Я здесь».
Я заплакала.
Это было не как с мамой. С мамой было по-молодому, с криком, с отрицанием. А тут тихо. Я всё знала заранее. Я знала, что это будет. Я даже готовилась. Но когда пришло, ничто не помогло.
У меня больше нет папы.
У меня больше никогда не будет папы.
18. Похороны и Елена Ивановна
На похоронах Елена Ивановна держалась, как тогда папа на похоронах мамы. Всех встречала. Всех благодарила. Помогала мне.
Ей было шестьдесят восемь. А она стояла у гроба с прямой спиной и говорила спокойно.
Потом, когда все разошлись, мы остались вчетвером дома: я, Миша, Паша (он уже был двадцатилетний), и она.
Паша сидел рядом с бабой Леной, держал её за руку. Она гладила его по голове.
«Паш, ты деда помни».
«Помню, баба Лена. Всё помню».
Она заплакала. Первый раз за все эти дни. Беззвучно, как папа когда-то плакал по маме.
Я подошла и встала на колени рядом с её креслом. Положила голову ей на плечо.
«Лена Ивановна».
«Да, Наташенька».
«Вы с нами. Теперь и всегда».
«Спасибо, доченька».
Она первый раз так меня назвала. И я не обиделась. Я обрадовалась.
19. Завещание и моя обида
Завещание было, как положено, у нотариуса.
Я пошла туда через сорок дней, как принято. Елена Ивановна не пошла, сказала: «Наташ, ты сама. Мне тяжело».
Я села напротив нотариуса, женщины средних лет в строгом костюме. Она открыла папку и стала читать.
Квартира и машина, Елене Ивановне.
Дача, мне.
И ещё какие-то мелочи, сбережения, всё расписано: что-то Паше (небольшая сумма, на образование), что-то Насте (она внучка, он её так и записал).
Я вышла из кабинета нотариуса и почувствовала... обиду.
Мне сейчас стыдно это признавать. Но было так. Я шла по улице и думала: «Как так. Квартира и машина ей. А мне дача, которая и так наша с мамой была. Которая по наследству мамы мне и так переходит. То есть мне фактически ничего».
Я не о деньгах думала. Я о справедливости. Я его дочь. Единственная. Я с ним была двадцать пять лет до её появления. Я с ним осталась, когда мама ушла. Я его дочь, чёрт возьми.
Я ехала домой и плакала и плакала и не могла остановиться.
Миша дома выслушал меня. Сказал: «Наташ, он так решил. Он тебя любил. Он же не просто так».
«Миш, мне не за имущество обидно. Мне обидно, что он выбрал её. Понимаешь? Он выбрал её, а не меня».
«Ты уверена, что это так?»
«А как ещё?»
Миша посидел, подумал. «Ты в его вещах разбиралась уже?»
«Нет. Сил нет».
«Поезжай. Разбери. Может, найдёшь ответ».
20. Письмо из старой коробки
Через две недели я приехала к Елене Ивановне. Специально, когда её не было дома, она ушла в поликлинику.
Зашла в его комнату. Всё было на своих местах. Папка с документами, очки на столе.
Я открыла ящик стола. Там стопка бумаг, ручки, какие-то квитанции.
В нижнем ящике старая обувная коробка. Я помнила эту коробку, она была у папы сколько я себя помню. Он туда складывал важное: справки, документы, какие-то старые письма.
Я открыла её и увидела сверху белый конверт. На нём было написано его рукой:
«Наташе. После меня».
У меня заколотилось сердце.
Я села на пол прямо там, в его кабинете, открыла конверт, и стала читать.
«Дочка моя.
Если ты это читаешь, значит меня уже нет. Значит, ты сидишь в моей комнате, и у тебя много вопросов. Я постараюсь на них ответить.
Первое и главное. Я тебя люблю. Ты не представляешь, как я тебя люблю. Ты была смыслом моей жизни с первой минуты. Ты и мама. А потом ты и мама, и Лена. И Паша. Моя семья.
Второе. Про завещание.
Я понимаю, что ты могла обидеться. Квартира и машина Лене. Дача тебе. Ты можешь подумать, что я тебя обделил. Я долго думал, как тебе объяснить, и решил: объясню письмом.
Наташа. У Лены нет жилья. Ты знаешь её историю. Я не мог позволить, чтобы она после меня осталась на улице во второй раз в жизни. Понимаешь, дочка? Я ей обещал защитить. Я ей это обещал много лет назад, когда она пришла ко мне с чемоданчиком. Я ей это обещал и перед алтарём. Да, мы с ней венчались, ты не знала. Мы венчались тихо, в маленькой церкви, и я ей пообещал.
Поэтому квартира ей. Чтобы никто и никогда не мог её выставить за дверь.
Машина ей, чтобы было чем ездить на дачу, если захочет. Она же сама за рулём.
А дача тебе. Потому что дача, это мамина земля. Это Валино. И я хочу, чтобы она осталась в нашей с мамой семье. Чтобы её наследовал Паша. Чтобы там выросли правнуки. Это моя воля.
Третье. Про свадьбу.
Ты, наверное, удивилась, почему мы так поздно поженились. Тринадцать лет жили без штампа, а потом решили. Рассказываю. Мы с Леной ходили к юристу. Юрист сказал: если мы не в браке, то после моей смерти у неё нет никаких прав на квартиру. Никаких. Квартира отойдёт тебе как единственной наследнице. А Лена останется на улице. Чтобы этого не случилось, мы расписались. Я хотел защитить её на все случаи. Я знал, что ты её не выгонишь. Ты хорошая. Но юрист сказал: мало ли, всё бывает. Поэтому расписались.
И ещё. Я составил завещание не только потому, что любил её больше тебя. Я тебя любил не меньше. Я любил вас обеих по-разному. Просто тебе у меня не нужна крыша, у тебя есть муж, квартира, Паша, жизнь. А у Лены нет никого, кроме меня. И я ей обещал.
Четвёртое. Позаботься о ней, Наташа. Пожалуйста. Не для меня даже. Для себя. Она нужный человек. Она тебе пригодится. Она тебя будет греть, как грела меня.
И последнее.
Спасибо, доченька. Спасибо, что приняла её. Спасибо, что не устроила мне войну, когда я на пятьдесят четвёртом году притащил в дом чужую женщину. Спасибо, что отпустила меня жить.
Я тебя очень люблю.
Твой папа».
Я сидела на полу и читала, читала, читала. Три раза перечитала. Потом прижала письмо к груди и сидела так. Пока не услышала, как открылась входная дверь.
Елена Ивановна зашла в кабинет. Увидела меня на полу, увидела конверт. Ничего не сказала. Подошла, села рядом, на пол. И мы обнялись, две женщины, которые потеряли одного мужчину.
Я плакала. Она плакала тихо, в моё плечо.
Потом я сказала: «Лена Ивановна. Простите меня».
«За что, Наташенька?»
«Я обиделась. На папу. На вас немножко. Дура».
«Наташа. Ты ничего плохого не сделала. Ты человек. Люди обижаются».
Я прочитала ей письмо вслух. Она слушала с закрытыми глазами.
«Коля».
«Что, Лена Ивановна?»
«Он такой всегда был. Всё продумать. Всё по полочкам. И о тебе думал, и обо мне».
21. Сад без хозяйки
На майские я поехала на дачу.
Елена Ивановна в тот год на дачу не поехала. Сказала: «Наташа, я не могу. Я там везде его вижу. Дышать не могу. Не сердись».
Я не сердилась.
Я приехала с Мишей и Пашей, открыла калитку.
Сад был не такой, как раньше.
Он был живой, листочки распускались, всё цвело. Но чего-то не хватало. Ощущение было, как в доме, из которого ушли хозяева.
Розы, девятнадцать маминых и восемь новых, стояли обрезанные с осени (Елена Ивановна успела обрезать в прошлом октябре), но никто их не подвязал, не подкормил. Грядки пустые. Теплица неоткрытая.
Я ходила и понимала. Я не сад пропустила. Я человека пропустила. Того, кто этот сад любил.
Миша сказал: «Наташ, давай попробуем. Я помогу».
Мы пробовали. Я купила семена. Посеяла что-то. Половина не взошла, половина взошла, но не так. Я ходила по участку и чувствовала: не моё. Не то чтобы я не могла. Могла. Но не горела. У меня не было этого, как у мамы. Как у Елены Ивановны.
Сад без хозяйки увядает, даже если за ним ухаживают руками.
Я вернулась в город и сказала Мише: «Миша. Я хочу предложить Елене Ивановне, чтобы она сама там хозяйничала. Как раньше. Сад пусть будет её».
Миша посмотрел на меня: «А юридически?»
«Юридически дача моя. Это не обсуждается. Но пусть она туда ездит. Пусть сажает, что хочет. Пусть там живёт хоть всё лето. Я же почти не бываю. Пусть будет её».
«Ты уверена?»
«Уверена. Это папина воля была, чтобы сад жил. А он живёт с ней».
Я приехала к Елене Ивановне на следующих выходных. Сказала.
Она долго молчала.
«Наташа. Ты уверена?»
«Лена Ивановна, уверена. Это ваш сад. Всегда был ваш. Мамин, а потом ваш. Я хочу, чтобы вы туда ездили, как раньше. Живите там, сколько хотите. Я приеду на выходные, здорово. Не приеду, тоже здорово. Но сад должен жить».
Она заплакала. Она меня обняла.
«Наташенька, я тебе даже благодарности на всю жизнь не хватит. Это же мой кусочек Коли там. У меня здесь, в квартире, все его вещи. Но там, в саду, он живой. Там каждое дерево его руками посажено».
С тех пор она ездила туда всё лето. С мая до октября. Настя к ней приезжала, помогала. Я с Мишей и Пашей, на выходные. Паша уже большой был, помогал с серьёзным ремонтом.
Сад расцвёл.
22. Бумага в саду
Пять лет прошло после папы.
Елене Ивановне исполнилось семьдесят три. Она была худенькая, лёгкая, как пушинка. Настенька уже работала, замуж вышла, родила сыночка. Мы все ездили в гости. Баба Лена нянчила правнука.
Правнук называл её «баба-баба». Не «баба Лена». Просто «баба-баба», повторяя слог. Она хохотала.
На одну из суббот в июле я приехала на дачу. Елена Ивановна там жила тогда безвылазно. Я привезла продуктов из города, она в сельский магазин не любила ходить.
Мы сели пить чай на веранде. Она вынесла пироги с малиной, свежие.
А потом встала, сходила в дом и принесла папку. Серую, скучную, в каких у папы хранились важные документы.
«Наташа, я хочу тебе отдать».
Я открыла.
Там были документы на квартиру. На ту, что папа ей оставил.
«Лена Ивановна, что это?»
«Наташенька. Перепиши на себя, пожалуйста. Я её оформила дарственной на тебя. Осталось только у нотариуса зарегистрировать. Я всё проверила».
Я замерла.
«Я... почему?»
Она смотрела мне в глаза, спокойно.
«Потому что мне эта квартира не нужна. Она мне стала тесная, душная. Я там только зимой. А летом я здесь, в саду. Мне здесь хорошо, Наташенька. Если ты меня отсюда не выгонишь, мне больше ничего не надо. А квартира... она твоего папы. Он её всю жизнь на неё работал. Пусть она будет его семье. Тебе. Паше потом».
Я положила папку на стол. У меня руки тряслись.
«Лена Ивановна. Вы что. Папа вам её оставил, чтобы у вас было жильё».
«Наташа. У меня есть жильё. У меня есть дача, которую ты мне подарила по доброте душевной. И у меня есть семья. Вы. Я не боюсь остаться на улице. Я знаю, что вы меня не бросите».
«Конечно, не бросим».
«Вот и всё. А квартира пусть будет твоя. Мне хватит пенсии и сада».
Я взяла её руку. Маленькую, с морщинами.
«Лена Ивановна. Я никогда бы вас отсюда не выгнала. И вам ничего не надо мне переписывать. Вы живите в квартире, сколько хотите. Это ваше».
Она покачала головой.
«Наташ. Я так решила. И Коля бы так решил. Он, когда мне её завещал, сказал: „Лен, если тебе не понадобится, отдай Наташе“. Он так и сказал. Я тогда ему пообещала».
Я не могла ничего говорить. Я плакала.
Она обняла меня.
«Наташенька. Ты мне как дочь. Я тебя, может, неправильно так называю, потому что у тебя есть мама. Но я тебя люблю, как свою. У меня Димка за границей, мы с ним редко. Настенька внучка, и её я люблю до беспамятства. А ты дочка. Ты меня приняла, когда я была никто. Ты мне подарила сад. Ты меня пускала в свою жизнь. Спасибо тебе за эти двадцать лет. За всё спасибо».
Я плакала и повторяла: «Лена Ивановна, вы моя. Вы моя. Ничего мне не надо, не надо ничего».
«Надо, Наташа. Мне так легче будет. Я знаю, что у моих родных будет, что у них было. Я это Коле обещала».
Я взяла квартиру.
Миша сказал: «Наташа, ты правильно сделала, что взяла. Если бы отказалась, она обиделась бы. Это её жест. Прими».
Я приняла.
23. Когда ушла и она
Через шесть лет после папы её не стало.
Она тихо ушла. Во сне, как папа. Мы с Настей тогда были у неё, на даче, дежурили по очереди. Я была в ту ночь.
Утром зашла, а её нет. Улыбается чуть-чуть. Как спит.
Я сидела возле неё часа два, не могла встать. Потом позвонила. Сначала Насте. Потом Мише.
Мы её похоронили рядом с папой.
На похороны приехал Дима. Старший сын, из-за границы. Он меня обнял. Сказал: «Спасибо, Наташа. Она мне говорила последние годы, что у неё есть семья. Я сначала не верил. Думал, мама себя утешает. А приехал, и вижу. У неё была семья. Вы, твой муж, твой сын, Настя с мужем и правнук. Спасибо, что вы её любили».
Я кивнула. Говорить не могла.
Сергей, младший сын, не приехал. Я узнала потом, что он пил тогда. Спился через несколько лет после того, как выгнал мать. Алла, жена его, ушла с квартирой ещё раньше. Сергей остался в однушке. На похороны не пришёл. Я даже не сообщала ему специально, Настя сообщила.
Настенька плакала. Я плакала. Миша держал нас обеих. Паша стоял с правнуком на руках (Настин мальчик) и смотрел в небо.
Дима сказал: «Я заберу с собой немного маминой земли с могилы. Отвезу к нам. Поставлю в вазочку. У нас будет её уголок».
Я обняла его.
«Дим. Приезжай. Вы с нами. Сад всегда открыт
Он первый раз после похорон улыбнулся.
24. Сейчас
Я сейчас сижу и пишу это. Мне пятьдесят два года. Ровно столько, сколько было папе, когда ушла мама. И знаете, что я думаю?
Что мне повезло.
Я не говорю про имущество. Я не про квартиру и не про дачу. Я про то, что у меня были эти люди. Мама. Папа. Елена Ивановна. Три человека, которые меня любили, каждый по-своему. И я любила их всех.
Иногда я прихожу на кладбище. Они с папой лежат рядом: мама и лена Ивановна
Стою и говорю с ними.
«Мам, привет. У нас всё хорошо. Паша женился. У нас с Мишей внук».
«Пап, у меня вопрос, ты знал, когда составлял завещание, что Елена Ивановна мне потом квартиру вернёт? Ты знал, что она такая? Я думаю, что знал».
«Лена Ивановна. А вы знали, что Паша вырос и стал на папу похож? И что у него теперь свой сад? Он вашу любовь к саду перенял, представляете. Сидит в земле с моим внуком. Копается».
Стою, разговариваю и плачу иногда. Иногда улыбаюсь.
А потом возвращаюсь в машину и еду на дачу. Туда, где мамины розы превратились в целую розовую аллею. Где папа чинил крышу. Где Елена Ивановна варила компоты. Где Настя училась заплетать венки. Где теперь мой внук учится ходить.
Жизнь, знаете, не заканчивается со смертью близких. Она продолжается в том, что они оставили. В саду. В доме. В людях. В нас.
Я иногда думаю: а если бы я тогда, в тот апрельский день, когда папа позвонил и сказал «я влюбился», устроила бы скандал? Если бы я его стала отговаривать? Если бы я не приняла Елену Ивановну?
Папа бы прожил эти годы один. В пустой квартире. С полбутылкой на столе. И ушёл бы раньше. Намного раньше.
А у меня не было бы ещё одной мамы. У Паши не было бы бабушки. У Насти не было бы опоры.
Жизнь, странная штука. Иногда то, чего ты боишься больше всего, оказывается твоим самым большим подарком.
Я храню папино письмо. Оно у меня лежит в шкатулке, рядом с маминой фотографией и с рисунком Паши, который он нарисовал «бабе Лене» в пять лет: домик с трубой и человечек с пучком.
Иногда достаю, перечитываю.
«Спасибо, доченька. Спасибо, что приняла её».
Это вы меня приняли, папа. Ты и Елена Ивановна. Вы меня научили, что семья, это не кровь. Семья, это те, кто рядом, когда тяжело.
А вы были когда-нибудь в такой ситуации? Принимали чужого человека как родного или, наоборот, не смогли простить отцу его новый выбор?