Я из тех людей, кто вечно ищет логику в скрипе половиц и сквозняках. Но есть у меня один порок: я обожаю щекотать себе нервы. Фильмы ужасов, «смертельные файлы», криповые стримы с вызовами духов — всё это мой личный сорт адреналина. В тот вечер я явно переборщила. Тьма за окном казалась густой, как кисель, и мне чудилось, что в углах комнаты сгущаются тени, которые чуть плотнее обычного. Страх липким холодком сползал по позвоночнику. Чтобы не подпрыгивать от каждого шороха, я решила прибегнуть к проверенному средству — музыке.
Я села за фортепиано. Старое дерево инструмента отозвалось едва слышным гулом, когда я открыла крышку. Моя тетрадь в кожаном переплете уже ждала на пюпитре. Я выбрала свою любимую, тягучую тональность — соль-минор. Пальцы привычно легли на клавиши, отсчитывая размер четыре четверти. Прошел час. В комнате горела лишь одна тусклая лампа, отбрасывая длинную, ломаную тень от моей фигуры на стену. На бумаге родились три вымученные строчки. Мелодия была неплохой, но я застряла: две части композиции никак не хотели соединяться. Требовался переход — плавный, печальный, почти неземной. Но в голове была пустота, смешанная с отголосками просмотренных хорроров. В каждом затишье между тактами мне слышалось чье-то прерывистое дыхание за спиной. Около двух ночи глаза начали слипаться. Я бросила карандаш прямо на клавиши, закрыла комнату на щеколду и, едва коснувшись подушки, провалилась в тяжелый сон.
Проснулась я в 08:57. Солнце уже вовсю заливало комнату, и ночные страхи казались глупой детской забавой. Сонная, я побрела к шкафу, который стоял вплотную к фортепиано. Доставая одежду, я мельком глянула на нотную тетрадь. И замерла. Сначала мне показалось, что я просто не проснулась. Я смотрела на белый лист добрых пять минут, пока реальность не начала жечь глаза. На «соседней», вчера еще чистой странице, красовались четыре ноты. Они были выведены ярко-красной пастой. Уверенный почерк, идеальный штиль, профессиональный наклон. От нот шла длинная, резкая стрелка, указывающая прямо в мой черновик, а над ней размашисто было выведено одно слово: «Продолжение».
Мое дыхание перехватило. Я никогда не пользуюсь красной пастой для сочинения — только карандаш. Да, на краю инструмента лежала красная ручка, которой я накануне обвела оценку для фото, но я точно помнила, что закрыла её колпачком и отложила в сторону. В моем доме нет никого, кто знал бы нотную грамоту. Отец — самоучка-гитарист, он играет по аккордам и в жизни не нарисует правильный скрипичный ключ. К тому же — щеколда. Я сама закрывала её изнутри и сама открыла её этим утром.
Дрожащими пальцами я коснулась клавиш и сыграла эти четыре ноты. Звук разрезал тишину комнаты, заставив кожу покрыться мурашками. Это было гениально. Тот самый переход, который я не могла нащупать часами. Печальный, глубокий, он связывал мои обрывки в единое целое, придавая музыке какой-то потусторонний, щемящий оттенок. Кто бы это ни написал, он чувствовал мою музыку лучше, чем я сама.
На уроке теории музыки в консерватории наступила тишина, когда я закончила играть. Мой преподаватель, старый сухарь, который редко опускался до похвал, смотрел на меня поверх очков с нескрываемым восторгом. Он спросил, сама ли я это написала, и заметил, что такой переход — уровень настоящего мастера. Я натянуто улыбнулась, пряча дрожащие руки под крышку инструмента, и ответила, что мелодия просто приснилась мне. Я не стала говорить ему, что с того дня я больше не могу заниматься в тишине. Потому что теперь, когда я сажусь за фортепиано, мне всё время кажется, что в пустой комнате кто-то невидимый стоит за плечом и внимательно следит за тем, как я записываю ноты.