Наконец, Клаузевиц переходил к польскому вопросу

Наконец, Клаузевиц переходил к польскому вопросу. И здесь его интонация становится особенно резкой, даже бескомпромиссной. Он решительно отвергал распространённое среди либеральной общественности мнение о необходимости восстановления Польши в качестве некоего «полезного буфера» между Германией и Россией. Аргументация его строится на трёх соображениях, которые он считает неопровержимыми.

Во-первых, культурная несовместимость. Поляки, по убеждению Клаузевица, остались, по сути, полуазиатским, «полутатарским» народом, который не только презирает немцев, но и в обозримом будущем просто неспособен к строительству европейской государственности в том виде, в какой он ее тогда понимал.

Во-вторых, неизбежные территориальные притязания. Возрождённая Польша, предупреждал Клаузевиц, отнюдь не удовлетворится этнографическими границами. Она неизбежно захочет вернуть земли до самой Эльбы, т.е. те самые исторические славянские территории, которые отошли к Германии столетия назад. А это означает одно: такая Польша станет не добрым соседом, а естественным и непримиримым врагом Пруссии и всей Германии.

И в-третьих, исторический выбор союзников. Польша традиционно, на протяжении веков, являлась союзницей Франции против германских государств. И в этом качестве она неизбежно выступит и в любом будущем конфликте.

Отсюда следовал практический вывод, который Клаузевиц адресовал тем, кто мечтал о польском буфере: если Россия откажется от своих польских провинций, она с неизбежностью отвернётся от европейских дел. И тогда Германия останется один на один с враждебным союзом - поляками и французами, за спиной которых будет стоять революционная пропаганда.

Ибо подлинный, постоянный источник угрозы для Германии – это, конечно, Франция. Клаузевиц напоминал: Франция так и не смирилась с потерей «скипетра Европы» в 1813 году. В Париже, особенно в радикальных кругах, зреют мечты вновь поставить континент на колени – теперь уже не столько силой оружия, сколько силой идей, используя революционную пропаганду и национальные движения как таран против старых порядков. Германия, подчёркивал Клаузевиц, является в этой схватке «центром сопротивления» всей Европы. Если этот центр будет сломлен, если германские государства падут или капитулируют перед идеями французской гегемонии, равновесие Европы рухнет окончательно и бесповоротно.

В этой связи Клаузевиц оправдывал оборонительную позицию, которую занимали Пруссия, Австрия и Англия. И здесь он оставался верен себе: нападение на Францию в текущих условиях не только невозможно, считал он, но и политически невыгодно – оно мгновенно сплотило бы французов вокруг любого правительства, даже самого радикального. Напротив, оборонительная позиция, подчёркивал он, позволяет великим державам сохранить симпатии «здравых голов и чистых сердец» в самой Франции и во всей Европе. Но если война всё же начнётся, она ни в коем случае не должна быть кабинетной, ограниченной – она должна стать народной, с участием сердец и умов всей нации. Только так можно противостоять той тотальной мобилизации, которую несёт с собой революционная эпоха.

И в самом конце текста Клаузевиц призывал немцев:

- Не обманываться иллюзиями о слабости Франции или о том, что парижские радикалы не представляют всю французскую нацию. Представляют, и ещё как.

- Помнить: французы, окрылённые самонадеянностью, искренне считают себя морально выше и рассчитывают на одну быструю, сокрушительную победу – новую Йену или Аустерлиц.

- Осознать наконец, что грядущая борьба будет не за территории и не за династические выгоды, а за само существование – физическое и духовное.

- И потому вооружиться не только физически, но и духовно – тем самым духом 1813 года, той лояльностью к своим князьям, к отечеству и, в конечном счёте, к самому себе, которая только и позволяет выстоять в эпоху крушений.

Таков итог размышлений Клаузевица.