Далее Клаузевиц подробно останавливался на фигуре, ставшей знаковой для этого движения, - Йозефе Гёрресе и его нашумевшей книге «Германия и

24 апреля24 апр

1 мин

революция». Характеристика, которую даёт теоретик, бескомпромиссна: Гёррес, безусловно, блестящий, но при этом чрезмерно страстный демагог, одержимый, по сути, жаждой власти. Его критика правительств, при всей её внешней эффектности, тонет в общих фразах, туманных аллегориях и отвлечённых абстракциях, из которых с трудом можно вычленить лишь два конкретных пункта претензий - отсутствие единой империи и существование постоянных армий. В остальном же Гёррес, по наблюдению Клаузевица, уклоняется от конкретных обвинений, подменяя их энергичными, но малосодержательными проклятиями. В нём автор «Агитации» видит сложившийся тип революционного трибуна в духе Верньо или Дантона, т.е. человека, чьи личные добродетели, сколь бы велики они ни были, не спасают от пагубного влияния, которое он оказывает на неустойчивые умы. В целом же всё движение, констатировал Клаузевиц, характеризуется поразительной неопределённостью целей, причудливой смесью здравых идей и откровенного абсурда, невинной, но пок

Далее Клаузевиц подробно останавливался на фигуре, ставшей знаковой для этого движения, - Йозефе Гёрресе и его нашумевшей книге «Германия и революция». Характеристика, которую даёт теоретик, бескомпромиссна: Гёррес, безусловно, блестящий, но при этом чрезмерно страстный демагог, одержимый, по сути, жаждой власти. Его критика правительств, при всей её внешней эффектности, тонет в общих фразах, туманных аллегориях и отвлечённых абстракциях, из которых с трудом можно вычленить лишь два конкретных пункта претензий - отсутствие единой империи и существование постоянных армий. В остальном же Гёррес, по наблюдению Клаузевица, уклоняется от конкретных обвинений, подменяя их энергичными, но малосодержательными проклятиями. В нём автор «Агитации» видит сложившийся тип революционного трибуна в духе Верньо или Дантона, т.е. человека, чьи личные добродетели, сколь бы велики они ни были, не спасают от пагубного влияния, которое он оказывает на неустойчивые умы.

В целом же всё движение, констатировал Клаузевиц, характеризуется поразительной неопределённостью целей, причудливой смесью здравых идей и откровенного абсурда, невинной, но показательной игрой в средневековье (с костюмами и причёсками) и созданием студенческих братств, уже упомянутых ранее «буршеншафтов» с их пожизненными обязательствами. Конечная цель этой деятельности видится ему в стремлении пропитать своими идеями всю систему образования, а в перспективе и всё германское общество.