— Это чьи духи?! — Нина поставила сковородку на плиту с таким грохотом, что кот Мурзик сиганул под диван. — Валера, я тебя спрашиваю!
Валерий Степанович не оторвался от телевизора. Только плечом повёл.
— Какие духи? Ты о чём вообще?
— Вот о чём! — Она швырнула пиджак на спинку стула. — Понюхай воротник. Давай, нюхай! Это «Шанель»? У меня «Шанель» есть? У меня есть?
— Нина, не заводись с пол-оборота. Может, в маршрутке кто-то рядом стоял.
— В маршрутке! — она засмеялась, но как-то нехорошо. — Конечно. В маршрутке. Ты на работу на маршрутке ездишь двадцать лет, и вдруг — на тебе. Надушили прямо в воротник.
Валера встал. Потянулся, покряхтел.
— Я спать.
— Иди-иди. — Нина смотрела ему в спину. — Спи.
Она долго стояла на кухне. Котлеты стыли на тарелке. За окном октябрь гонял листья вдоль гаражей, и фонарь у подъезда мигал — третий месяц мигал, никто не чинил.
Ночью она не заснула.
Утром он ушёл на работу в половину восьмого, как всегда. Нина убрала со стола, вымыла чашки. Потом — не зная зачем — зашла в спальню.
Куртка. Осенняя, серая, висит на стуле. Он её не взял — холода ещё нормального нет.
Нина постояла. Потом взяла куртку. Стала проверять карманы. Правый — пусто. Левый — пусто. Внутренний...
Телефон.
Маленький, чёрный, кнопочный. Старой модели. Такой, какой сейчас никто не носит.
Она держала его в руке и не понимала. Валера ходил с нормальным смартфоном, она сама ему на день рождения брала — три года назад, пять тысяч отдала. А это что?
Телефон не был заблокирован.
Она нажала кнопку.
Экран загорелся.
Одно непрочитанное сообщение.
«Соскучилась. Ты когда?»
Нина опустилась на кровать.
Номер без имени. Просто цифры. Она посидела минуту, потом пролистала переписку вверх. Сообщений было немного — штук двадцать, не больше. Но каждое было как удар под дых.
«Жду»
«Долго ещё?»
«Приезжай, я одна»
И его ответы — короткие, без лишних слов. «Буду в шесть». «Не могу сегодня». «Завтра».
Нина встала. Положила телефон обратно во внутренний карман. Застегнула молнию.
Вышла на кухню.
Поставила чайник.
Когда чайник закипел, она не налила воды в кружку. Просто стояла и слушала, как он шумит.
Двадцать восемь лет.
Двадцать восемь лет она варила борщи, гладила рубашки, ездила с ним к его матери каждое воскресенье, пока та была жива. Двадцать восемь лет терпела его настроения, его «не лезь», его «что ты понимаешь». Вырастила дочь. Схоронила свекровь. Пережила сокращение, когда он полгода сидел без работы и пил пиво у телевизора, а она тянула всё одна — уборкой по чужим квартирам, репетиторством, чем придётся.
И вот.
Маленький чёрный телефон.
«Соскучилась».
Чайник орал вовсю. Нина выключила газ.
Села за стол.
И начала думать.
Дочь позвонила в обед.
— Мам, ты чего такая? Голос как деревянный.
— Нормальная я.
— Нормальная. Ага. — Оля помолчала. — Папа что, опять что-то?
— Оля, не придумывай.
— Мам, я же чувствую.
— Всё хорошо, — Нина повторила это ровно, без интонации. — Как внук?
Оля вздохнула, но переключилась. Стала рассказывать про Мишкин садик, про воспитательницу, про то, что осенние ботинки уже малы. Нина слушала, вставляла «угу» и «надо же», а сама смотрела в окно на те же гаражи.
После звонка она достала из буфета старую записную книжку — ещё советскую, с дерматиновой обложкой. Нашла номер подруги Галки.
Галка работала в налоговой. Умела молчать. И никогда не говорила «я же тебе говорила».
— Приедешь? — только и спросила Нина.
— Через час, — сказала Галка и не стала ничего уточнять.
Пока ждала, Нина убрала в шкафу. Не потому что надо было — просто руки не находили места. Переложила стопку полотенец. Переставила банку с гречкой. Обнаружила за крупой засохший чай в пакетиках — выбросила.
Галка пришла с пирогом. Поставила на стол, сняла пальто, села.
— Рассказывай.
Нина рассказала. Коротко, без слёз. Телефон, переписка, «соскучилась».
Галка не охала. Взяла вилку, отломила кусок пирога, прожевала.
— Давно, думаешь?
— Не знаю.
— Номер запомнила?
— Запомнила.
Галка кивнула.
— Значит, будем думать.
Галка набрала номер с незнакомой симки — была у неё такая, рабочая, для всяких случаев. Гудки. Три. Четыре.
— Алло? — женский голос. Молодой. Нет, не молодой — средний. Лет сорок, может.
Галка голос не изменила.
— Это из управляющей компании. Вы оставляли заявку на замену счётчика?
— Нет, ничего я не оставляла. Вы ошиблись.
— Простите, это Зеленоградская, девятнадцать?
— Нет. Это Садовая.
— Ой, извините. — Галка отключилась.
Посмотрела на Нину.
— Садовая. Это за рынком. Там пятиэтажки старые.
Нина молчала.
— Ты чего хочешь? — спросила Галка прямо. — Скандал? Развод? Или просто знать?
— Пока просто знать.
Галка убрала симку в кошелёк.
— Тогда слушай. Сегодня вечером ты ему ничего не говоришь. Смотришь. Ждёшь. Телефон положи обратно, как лежал — он и не заметит, что ты брала.
— Я уже положила.
— Умница.
Вечером Валера пришёл в половину восьмого. На двадцать минут позже обычного. Нина накрыла на стол — суп, хлеб, чай. Сидела напротив, смотрела, как он ест.
— Чего уставилась? — сказал он, не поднимая глаз от тарелки.
— Так. Смотрю на мужа.
Он хмыкнул.
После ужина ушёл в комнату. Нина мыла посуду и слушала. Телевизор. Потом — тишина. Потом снова телевизор.
Она вытерла руки. Зашла в прихожую. Куртка висела на крючке.
Утром куртки не было.
Он взял её, уходя. Значит, телефон взял тоже.
Три дня Нина наблюдала. Три дня замечала мелкое — то, на что раньше не обращала внимания. Он стал чаще выходить «за хлебом». Один раз в девять вечера. Хлеб принёс, да — батон, мятый, из ближайшего магазина. Телефон стал носить во внутреннем кармане всегда, даже дома.
На четвёртый день она не выдержала.
Не из-за злости. Из-за того, что устала делать вид.
Дождалась, пока он сядет с чаем. Вышла из кухни. Вернулась — положила на стол перед ним листок. На листке — номер. Те самые цифры. Она их действительно запомнила.
Валера посмотрел на листок.
Поднял глаза.
И Нина по этому взгляду всё поняла. Не стал отрицать. Не сказал «это что такое». Просто смотрел — и в этом взгляде было что-то похожее на облегчение. Как будто ждал.
— Давно? — спросила она.
Он поставил чашку.
— Два года.
Два года.
Нина не закричала. Не схватила чашку, не швырнула в стену. Просто пересела на табуретку у окна — подальше от него — и смотрела на фонарь во дворе. Он всё мигал. Уже четвёртый месяц.
— Кто она?
— Нина...
— Кто. Она.
Валера потёр лицо ладонями.
— Ты её не знаешь. Она не отсюда.
— С работы?
— Нет.
— Откуда тогда?
— Познакомились. — Он замолчал. Потом: — На рыбалке. У Серёги на даче.
Нина усмехнулась.
— На рыбалке. Двадцать восемь лет женаты, и ты нашёл бабу на рыбалке. Это даже смешно.
— Нина, давай без театра.
— Без театра! — она обернулась резко. — Без театра, говоришь. Ты два года ездил к ней — с этим телефоном, с этими «задержался на работе» — и я должна без театра?!
— Я не говорю, что ты не вправе...
— Ты вообще не говори мне, что я вправе! — голос сорвался, она помолчала, выровняла дыхание. — Ты любишь её?
Пауза.
Долгая.
— Не знаю.
— Не знаешь. — Нина повторила это себе под нос. — За два года не разобрался.
— Это сложно.
— Что сложно, Валера?! Что тут сложного?! Или любишь, или нет! Или здесь, или там! Ты двадцать восемь лет мне говорил — семья, всё для семьи, Нина ты моя опора. Опора! А сам два года на Садовую ездил!
Он дёрнулся.
— Откуда ты знаешь про Садовую?
— Оттуда.
Валера встал. Прошёлся по кухне — от плиты к окну, от окна к двери. Остановился.
— Ты следила.
— Я нашла телефон в твоей куртке. Случайно. А ты — ты два года врал. Но следила, конечно, я виновата.
— Я не говорю, что ты виновата.
— Тогда что ты говоришь?! Что вообще ты мне хочешь сказать?
Он долго молчал. За окном хлопнула чья-то дверь, залаяла собака у соседей снизу, потом затихла.
— Я не знаю, как дальше, — сказал он наконец. — Честно. Не знаю.
— Не знаешь. — Нина встала. — А я знаю. Я всё знаю — как стирать, как варить, как работать и молчать, как тянуть, пока ты на диване. Я всё умею. Только вот зачем — теперь не понимаю.
— Нина, подожди...
— Чего ждать? — она говорила уже тихо, это было страшнее крика. — Ещё два года? Пока ты разберёшься — любишь не любишь? Я тебе не камера хранения, Валера. Я не буду стоять и ждать, пока ты решишь.
Он опустил голову.
— Оля знает? — спросил он вдруг.
— Нет. И незачем ей знать от меня. Это твоя работа — объяснять дочери, где ты пропадал два года.
— Не надо Олю...
— Я ничего не буду делать. Я вообще сегодня ничего делать не буду. — Нина взяла со стола свою кружку с остывшим чаем. — Ты пойдёшь спать в зал. Диван я застелю. А завтра — завтра ты сядешь и сам решишь. Потому что я решила.
— Что ты решила?
Она посмотрела на него. Долго. Как будто впервые видела это лицо — обрюзгшее немного, с залысиной, с морщинами у глаз. Это лицо она знала наизусть. Двадцать восемь лет.
— Я решила, что больше не буду делать вид, что всё хорошо.
Поставила кружку в раковину.
И вышла из кухни.
Утром он уехал рано. Раньше обычного — Нина слышала, как хлопнула дверь в половину седьмого. Даже не позавтракал.
Она встала. Сварила кофе. Сидела на кухне одна — впервые за долгое время по-настоящему одна, без этого привычного фона его присутствия — кряхтения, телевизора, шаркающих тапок.
Тихо было.
Позвонила Галка.
— Ну?
— Поговорили.
— И?
— Два года, Галь.
Галка помолчала.
— Ты как?
Нина подумала. Честно подумала, прежде чем ответить.
— Знаешь, не так, как ожидала. Не разваливаюсь. — Она посмотрела в окно. Фонарь не мигал. Видно, ночью всё-таки починили. — Странно даже.
— Это нормально. Это потом накроет.
— Может. Но пока — нет.
Днём написала Оля. Просто так, картинку смешную прислала — Мишка в садике слепил из пластилина кота, кот вышел страшноватый. Нина засмеялась. По-настоящему, не для вида.
Написала в ответ: «Красавец. Мурзику покажи».
Валера вернулся в семь. Молча разулся в прихожей. Зашёл на кухню, остановился в дверях.
Нина не обернулась. Резала лук.
— Я был у неё, — сказал он.
Нож остановился.
— Сказал, что всё. — Он помолчал. — Совсем.
Нина положила нож. Медленно обернулась.
Смотрела на него — на это знакомое лицо, усталое сейчас, постаревшее за один день.
— Это ничего не отменяет, — сказала она наконец.
— Я знаю.
— Два года — это не просто так. Это не починишь за один вечер.
— Я знаю, Нина.
— Ты пойдёшь к психологу. Мы оба пойдём. Я узнаю, где принимают — найду нормального, не шарлатана.
Он кивнул.
Она снова взяла нож. Стала резать лук дальше.
— Ужин через полчаса, — сказала она. — Иди руки мой.
Он постоял ещё секунду в дверях. Потом прошёл мимо неё к раковине.
Они молчали. Но это было другое молчание — не то ледяное, что вчера. Просто двое людей на кухне. Двадцать восемь лет за спиной и что-то — пока непонятное что — впереди.
За окном фонарь горел ровно. Не мигал.