Добраться до загородного дома у Павла получилось только глубокой ночью. По исходившему изнутри смердящему запаху он сразу же понял, что его жилище, вследствие долгой отлучки хозяина, вновь облюбовалось кем-то ещё, в лучшем случае обладавшим сильно заниженной социальной ответственностью, а в худшем... там могло быть всё что угодно. Так, в принципе, и случилось, правда, во второй раз незаконно проникший постоялец подготовился к любому нежданному появлению. Теперь по всей территории расставлялись жестяные консервные банки, соединённые между собою тоненькой леской, образуя простейшее сигнализирующее устройство. Представленная конструкция, стоило кому-нибудь задеть одну из натянутых перемычек, начинала сильно шуметь и поднимать предупредительную тревогу. Неудивительно, что, когда в густой, плотно окутавшей лесную полосу, темени Аронов запутался ногами в простецкой ловушке, то окружавшее пространство, отличавшееся глухой тишиной, мгновенно наполнилось надсадным металлическим звоном; он словно гром зазвучал на всю вблизи расположенную округу. Каким бы бывший полицейский сотрудник не считался в эмоциональном плане натренированным, но в настоящей ситуации он неприятно вздрогнул и, как столб, застыл на единственном месте, мгновенно охватившись предательской дрожью и покрывшись неприятным, холодным и липким потом.
«Хорошо ещё, в современных мобильниках предусмотрели наружный фонарик, -соображая, доставал отставной офицер из кармана маленький, простенький аппаратик, - а так бы и с ума недолго сойти». Почти в ту же секунду он краем глаза заметил, что и внутри жилых помещений зарделось аналогичным свечением; оно несколько поуспокоило смутные мистические сомнения. Дальше последовал быстрый бег, направленный к чёрному выходу; он не замедлил превратиться в скрежетавший скрип выходной двери́. Повинуясь некоему необъяснимому чувству, какое осталось ещё со времён участковой службы и какое требовало непременно докопаться до истины, Павел мгновенно собрался, сбросил с себя сковавшую волю волнительную тревогу и, путаясь в натянутой леске, расставленной по земле и перемежавшейся с металлической проволокой, спотыкаясь и падая, а затем незамедлительно поднимаясь, пустился преследовать незваного визитера.
Хотя отставной полицейский и не появлялся в отчем доме долгое время, но отложившаяся с юношеских лет моторная память беспрепятственно повела его по знакомой округе; правда, за прошедшие годы приусадебная территория основательно изменилось и поросла ветвистым кустарником. С другой стороны, всё ещё остались узенькие тропинки, где некогда была выложена тротуарная плитка; она сохранилась вплоть до наступившего времени и не позволила взметнутся природным препятствиям. Прекрасно осведомлённый о наиболее пригодных путях, Аронов бежал теперь, практически не встречая серьёзных противодействий; лишь тонкие ветки чересчур разросшихся насаждений изредка хлестали его по раскрасневшемуся, взволнованному лицу.
Быстро обогнув основное здание и оказавшись на задней части, полновластный хозяин на секунду остановился, чтобы получше определить то направление, куда устремляется невидимый посетитель. Стояла глухая ночь, вокруг не слышалось ни лишнего звука, а принимая во внимание осеннее время, не пели даже лесные птицы. Не прошло и пары секунд, и отставной полицейский, легко умевший ориентироваться на местности, стал различать тяжёлую, небыструю поступь; она слышалась невдалеке и принадлежала удалявшимся от дома посторонним шагам. Бывалый следопыт правильно определил их главное направление. Далее, явилось делом обыкновенной скаутской техники, которой, живя какое-то время в лесу, по случаю овладел до крайности пытливый ребёнок. Аронов не замедлил погнаться по установленному маршруту. Потребовалось ещё каких-нибудь пять минут, чтобы вплотную приблизиться к удиравшему человеку и чтобы, ловкой подножкой сбив его с ног, прекратить бесславное бегство.
Оба (и убегавший, и догонявший) дышали неестественно тяжело. Всё же различие между ними было существенное: один вёл здоровый образ жизни, а соответственно, недалёкая пробежка ему оказалась не в тягость; второй, погрязший в винных парах да постоянных лишениях, испытывал немаленький дискомфорт и затруднённую, неприятно мучительную, отдышку. Скитаясь по белу свету, Аронов давно уж переболел всем тем нервическим негативом, какой прочно завладел его сознанием два года назад. Поэтому теперь он не пустился с ходу в жестокое избиение, а сначала посветил себе мобильным фонариком и, к обоюдному удивлению, узнал всё того же рыжего «бомжика», которого некогда здесь тиранил. Невзирая на распространяемую им ужасную вонь, протянул ему правую руку, помогая подняться.
- Тебе чего, полоумный смертник, совсем, что ли, жить надоело? - продемонстрированное рукопожатие хозяин особняка сопроводил шутливыми комментариями, дружелюбно улыбаясь нечаянной встрече. - Я ведь, кажется, объяснил тебе в прошлый раз – вроде более чем доходчиво? – что делать в моём доме нечего. Не понимаю: как же туго до некоторых людей доходит?! Хорошо ещё, я сейчас не взбудораженный, не агрессивно настроенный, а то бы, извини, «запинал» тебя до́ смерти. Ладно, так уж и быть, поскольку я сейчас добрый, позволю тебе переждать до утра; а завтра, не обессудь, мы с тобой попрощаемся, и теперь уже навсегда, потому что я приехал надолго. Итак, мил человек, ты мне толком так ничего и не рассказал: чего опять-то ко мне?
- Ну, а куда? - недоверчиво, дрожащим голосом промолвил перетрусивший человек. - В городе-то сейчас вона чего творится: такие, как я, пропадают пачками и никто их, поверь, не ищет. Похожая мысль и в голову никому не приходит, - оба они направились в сторону дома, и унылый рассказчик продолжал уже на ходу: - Поначалу я как-то держался, так как свежа была в памяти последняя встреча; но потом… как-то, скрываясь в лесных окрестностях, я вдруг случайно оказался поблизости и смог воочию убедиться, что добротный домик снова пустует. Выбирая из двух зол наименьшую, я решил здесь обосноваться – хотя бы на какое-то время – предприняв, как ты уже понял, кой-какие меры предосторожности, необходимые для относительной безопасности.
- Ну, а тот, второй, что тогда убежал, - дослушав объяснение бомжеватого собеседника, нашёл дотошный хозяин, чего бы спросить, - как его-то судьба сложилась?
- Я же говорю, - опасливо озираясь по сторонам, потерянным голосом промолвил мужчина, давно приобретший заниженный социальный статус, как, впрочем, и личностную самооценку, - люди моего склада здесь исчезают, и притом же бесследно...
Подробных объяснений не требовалось, тем более что попутчики достигли жилого особняка и остановились прямо напротив входа. Как бы Аронову не было сейчас его жалко, снизойти до того, чтобы позволить спать с собой в одном доме, он так же не смог. Сам не зная почему, он вдруг почувствовал себя виноватым, поэтому велел пришлому бомжику разместиться в придомовой постройке, сохранившейся недалеко от коттеджа; аналогичные располагались вдоль по всей его большой территории.
- До завтра иди-ка поспи в сарае, - сказал он, как бы прощаясь, - а утром – чтобы духу твоего здесь не было! Да и, кстати, - осведомился бывший участковый у вынужденного знакомого (ну так, на всякий случай), - а как хоть звать-то тебя, а то столько раз уже виделись, а имени я так и не знаю?
- У меня давно уже нет никакого имени, - не скрывая печальной скорби, отчитался опущенный человек, - вот только номер, оставшийся с армии, - он зашелестел грязными, напрочь засаленными, одеждами и извлёк наружу нательный знак, выбитый на нержавеющей стали и выдаваемый профессиональным спецназовцам.
- Странно?! - не без удивления воскликнул отставной полицейский, считавший, что действенная служба, хочешь не хочешь, дисциплинирует и заставляет вырабатывать определённые жизненные устои. - Но как же ты, бывший военный, смог опустить себя до жалкого состояния?
- Хорошо, что ты такой умный, - промолвил бомж грустным голосом, склоняясь к пространственным излияниям, - тогда подскажи, как мне, прокля́тому алкоголику, в настоящем случае быть, ведь мучаюсь я когда пью, а ещё больше – когда живу «на сухую». Ты спросишь: как такое возможно? Что ж я откровенно отвечу: в моём мозгу поселился какой-то, скажем так, червь, может быть, паразит – врачи называют его грибком – который никогда не спит и словно точит меня изнутри. Система его воздействия очень проста. Например, когда я трезвый, он становится слабым и доставляет мне муки больше душевные, когда же я напиваюсь, то здесь он делается сильным. И вот тут! Начинаются страдания тела, заставляющие пить всё больше и больше. Схема здесь примерно следующая: не обладая достаточной силой, маленький «мини-монстрик» посылает в мой мозг программу, как правило бьющую в самое больное, что тебя гложет, постепенно склоняя выпить «граммульку», чтобы вроде бы как успокоиться и снять душевную тяжесть. Вот только все его уговоры являются сплошь обманом, и стоит хоть капле достичь положенного значения, как начинается самый что ни на есть настоящий прессинг. Можно, конечно, тоже его обманывать и пить каждый день по чуть-чуть, но рано или поздно поганый мерзавец всё равно найдёт способ и заставит тебя принять лишнего – и вот тогда ты окажешься в его полной, непререкаемой власти. Доставляя тебе телесные муки, он будет заставлять и пить, и пить, и пить. Позволит получить небольшую отдушину, наступающую лишь в коротенькие моменты, и исключительно после выпитой стопки, пока уже сам мозг не включит какую-то собственную защиту и пока он в полной мере не отключился. Существует ли возможность пагубной зависимости достойно сопротивляться? Да, такая вероятность имеется, но, чтобы отвлечься, необходимо постоянно трудиться, всегда стараться быть занятым, тогда мозг обретает способность отстраняться от стороннего, пагубного воздействия и на определённый промежуток времени переключаться к более насущной действительности; но… как понимаешь, постоянно пахать не получится, и любому организму потребуется получить хоть какой-то, пусть даже кратковременный, отдых, а иначе от лишнего «перенапряга» он и сам непринуждённо загнётся. И вот здесь включается наш ещё слабый проказник, отлично знающий, чем именно можно на тебя надавить; а дальше уже, всё больше и больше склоняясь к его всеобъемлющей мощи, ты становишься неспособным хоть как-то сопротивляться и попадаешь под его прямую зависимость, полную, практически неуёмную. В молодости, когда я только уволился с армии, а он, как и всё живущее на земле, был недостаточно развит, мне удавалось с ним справляться непринуждённо легко. Тогда я с головой ушёл в построение бизнеса; но, попав в губительный город, я напрочь растратил сколоченное с невероятным трудом немалое состояние. Не имея постоянного рода занятий, постепенно всё сильнее пристращался к пагубной выпивке, попал под стойкую власть алкогольного монстра, и, поверь, сопротивляться ему не стало никакого разумного смысла. Короче, если у меня и получается на чём-то на время зациклить внимание, всё равно в короткие минуты отдыха он ударит меня по самому больному месту и заставит выпить ту самую первую стопку, а потом уже всё опять идёт по «накатанной». Ежели рассказывать проще – я тут наговорил, наверное, всякой непонятной «херни»? – существует некая притча, скорее миф, про доброго титана, подарившего людям огонь. Точно не помню, но, мне кажется, звали его Прометей? Так вот, не взирая на запрет Верховного Бога, он научил немощных людишек тому, чему учить их было нельзя. В наказание за неслыханную вольность, если не дерзость ему придумали одно из страшных проклятий: он был прикован к скале, а каждое утро к нему прилетал орёл и выклёвывал печень, принося и жуткую боль, и нечеловеческие страдания. Хм, однако и это ещё не всё… Поскольку Прометей был из разряда Богов, то за ночь повреждённый орган полностью восстанавливался, принося ему недолгое утешение, а потом вновь появлялся орёл и снова жестоко клевал его печень. Думаешь, к чему это я сейчас? Да всё к тому же, что алкогольная зависимость посылается людям, как наказание за испорченную в предыдущем воплощении личную карму, и, выпивая первую стопку, ты самолично приковываешь себя к той самой угрюмой скале, добровольно отдаваясь на растерзание безжалостному орлу, приносящему нестерпимую боль и страшные муки. Освободиться от него могут лишь единицы, но, поверь, таких на планете мало, а вернее, практически нет… Вот я и живу, скорее, доживаю назначенный век, погрязая в беспробудном пьянстве, не являясь способным со одержимой слабостью справиться. Почему в этом городе? Да просто потому, что податься мне больше некуда, ведь, сам, наверное, понимаешь, что, опустившийся, я вряд ли кому понадоблюсь.
- Да ты, оказывается, философ, - искренне удивился Аронов излитому речевому потоку, когда дослушал чистосердечную исповедь, ни в чём её не оспаривая, - как я понимаю, особого желания возвращаться к нормальной жизни у тебя уже не имеется?
- Может, я бы и пожелал, - не возразил отвергнутый отщепенец, так и не пожелавший назваться, - но только я навряд ли уже смогу. Лет мне уже до «хрена», да и погряз я в поганой жизни «по самые не балуйся», и настолько глубоко, что никогда уж больше не выберусь… да, собственно, и зачем?..
- В таком случае не буду тебя переубеждать и к чему-нибудь призывать, - кивнул отставной офицер, как бы подтверждая, что с уважением относится к личному мнению, - тогда давай отправляться спать: ты – в сарай, а я, соответственно, в дом.
Вежливо попрощавшись и пожелав друг другу спокойной ночи, каждый направился к собственному месту, предназначенному для отдыха. Хозяину, человеку в общем неприхотливому, пришлось столкнуться с таким непривычным, до крайности омерзительным, запахом, что спать пришлось ложиться только под утро, после того как протопились и хоть как-то проветрились жилые покои. Когда на следующий день, после всех неприятностей, что случились с ним за последние сутки, полицейский отставник проснулся в родимом особняке, то «неприятно пахнувшего приятеля» нигде уже не было. Рано поутру, собрав нехитрый скарб, он навсегда покинул территорию лесного дома, так долго служившего ему надёжным пристанищем.
