— Мы Карасик с Кнопой — два радостных хвоста, расскажем вам, друзья, чудо-чудеса!
В комнате внутри Дуба повисло тяжелое молчание.
Мур-Мурка переглянулась с Копатычем. Коротко. Без слов. Но в этом взгляде было все. И страх. И вопрос. И та самая угрюмая решимость, которая приходит не от храбрости, а от любви к тому, кого нельзя бросить. Пятнашка тоже подняла глаза, быстро переводя взгляд с одного на другого, и ее мордочка на миг стала совсем маленькой, растерянной, почти детской.
Дубравыч стоял молча, нахмурившись.
Первой заговорила Мур-Мурка.
— Ты ее видел? Какая она?
Громобой не сразу ответил. Он как будто снова мысленно вошел в ту чащу, откуда однажды сумел выйти.
— Видел, — сказал он наконец. — Но не так, как видят обычного зверя. Она... не из тех, кого можно просто разглядеть и потом описать. В один миг кажется, что перед тобой только тень. В другой, что кто-то стоит совсем рядом и смотрит прямо в душу. А потом ты уже не уверен, видел ли что-то вообще.
По спине Пятнашки пробежала дрожь.
— Она поможет нам? — глухо спросил Копатыч.
Громобой перевел на него тяжелый взгляд.
— Может помочь. А может убить. У нее своя воля. Своя память. И своя история с Мышиным королем. Старая. Темная. Глубокая. Что между ними было, она не сказала. Да и я не спрашивал лишнего. В таких местах лишние вопросы дорого стоят.
Он замолчал на миг, потом добавил уже жестче:
— Поймите одно. Когда вы пойдете к ней, ваши жизни будут висеть на волоске. Каждую секунду. Каждый шаг.
Эти слова легли в комнату, как холодный нож. Да, Черная ведьма может стать гибелью. Но это был хоть какой-то путь.
— Значит, собираемся, — сказала Мур-Мурка.
Никто не спорил.
Суета началась тихая, сдержанная. Нет. Здесь каждая вещь, каждая склянка, каждый кусок ткани вдруг казались важными, как будто от них и правда могла зависеть чья-то жизнь.
Урсула подошла к шкафу с лекарствами и стала сама отбирать то, что могло пригодиться в жуткой чаще. Она дала Копатычу маленький флакон с темной горькой настойкой и велела пить по капле, если начнет мутиться голова. Пятнашке вручила мешочек с высушенными листьями и велела держать у сердца, если подступит дурная слабость. Мур-Мурке она дала тонкую стеклянную бутылочку с прозрачным снадобьем, пахнущим хвойной смолой и ледяной водой.
— Это от ядовитого тумана и дурных испарений, — сказала Урсула. — Нюхнешь, если воздух станет слишком тяжелым.
Еще она завернула им в ткань сухие лепешки, горсть орехов, немного вяленых ягод и небольшой клубок прочной веревки. Все складывали в маленькие мешки и дорожные котомки. Копатыч проверял ремни. Пятнашка дрожащими лапками перевязывала узелки.
И тут Мур-Мурка вспомнила о своем мешочке.
О том самом, который таскала с собой все это время.
Он был невелик, мягок, затянут старым шнурком. Внутри лежало яблоко, которое они когда-то забрали у Зубастой. Тогда, в суматохе и страхе, оно показалось просто хорошим, спелым плодом.
Мур-Мурка достала его и замерла.
Яблоко по-прежнему было будто только что сорвано с ветки. Ни морщинки. Ни мягкого бока. Ни темного пятна. Кожица блестела нежно и свежо, словно на ней еще хранилась утренняя роса. Оно выглядело слишком живым для вещи, пролежавшей так долго.
— Странно... — прошептала Мур-Мурка, поворачивая его в лапах.
Сборы закончились быстро.
Вот уже котомки были за спинами. Веревка закреплена. Снадобья уложены. Дубовая дверь ждала. За нею начинался день, но всем казалось, будто они выходят не в солнечный лес, а в раскрытую пасть чего-то древнего и голодного.
Тогда и заговорил Дубравыч.
До этого он почти не вмешивался. Только смотрел. Думал. Но сейчас его тяжелый голос прозвучал особенно глухо.
— Я не пойду.
Все повернулись к нему.
Пятнашка ахнула.
Но Дубравыч уже продолжал:
— Кто-то должен остаться здесь. После атаки Костогрыза Первородный Дуб ослаб. Раны в коре, трещины, разорванные корни, сдвинутые подпорки. Если не заняться им сейчас, защита не восстановится. Урсула одна не справится. Мы должны вернуть Дубу силу. Закрыть слабые места. Поправить все, чтобы он снова стоял как крепость.
Он посмотрел на Мур-Мурку долго и серьезно.
— Вам нужен дом, куда можно вернуться. И Травнику тоже.
От этих слов стало так больно и тепло сразу, что у Мур-Мурки защипало в глазах.
Она шагнула к Дубравычу и молча прижалась к его мохнатой ноге. Осторожно. Как к старому стволу, который всегда был рядом и никогда не подводил. Дубравыч неловко, но очень бережно положил ладонь ей на спину.
Копатыч крепко сжал ему лапу.
Пятнашка всхлипнула и уткнулась носом Урсуле в плечо. Даже суровая белая медведица не отстранилась, только тихо коснулась ее головы своей лапой.
— Вернитесь, — сказала Урсула.
— С Травником, — добавил Дубравыч.
Они встали у двери. Уже готовые. Уже собранные. Уже отделенные от прежнего утра тонкой невидимой чертой.
Копатыч взялся за ручку.
— Нам пора…
——-
Мур-Мурка и волшебный ошейник. Часть 147
- Мы Карасик с Кнопой — два радостных хвоста, расскажем вам, друзья, чудо-чудеса!
Есть такие раны, что годами живут внутри. Их не перевяжешь бинтом, не промоешь настоем, не закроешь корой. Они сидят глубоко, в памяти, в вине, в любви, которую однажды испугались удержать.
Вот почему Дубравыч остался.
Не только ради Первородного Дуба.
Не только ради трещин в стенах, разорванных корней и защитных кругов, которые надо было восстанавливать после яростной атаки Костогрыза.
Он остался ради Урсулы.
И ради того, что между ними когда-то было.
Давно, еще до этой страшной Ночи Длинных Теней, Первородный Дуб помнил совсем другие времена. Более светлые. Более тихие. Тогда в его широких покоях по вечерам пахло не тревогой, а медом, сушеными ягодами и горячими лепешками. Тогда по деревянным лестницам гремели не тяжелые шаги беды, а смех. Большой, медвежий, теплый. Тогда Урсула была не суровой белой хранительницей с ледяным взглядом, а молодой сильной медведицей, в которой кипела жизнь. А Дубравыч был рядом с ней.
Они любили друг друга крепко.
Не словами. Не клятвами у камина. Не красивыми речами. По-настоящему.
Он таскал для нее тяжелые бревна и ворчал, что она не должна поднимать все сама, а она смеялась и поднимала вдвое больше. Он приносил ей соты дикого меда, исцарапанный, пахнущий сосновой смолой. Она ругалась, что он снова полез куда не надо, а потом делила мед пополам и тайком оставляла ему большую часть. Они вместе чинили старые балки в Дубе, вместе латали крышу после осенних ливней. Вместе выбирали угол, где когда-нибудь, как они думали, будут спать их медвежата.
Да, они говорили и об этом, о будущем. О маленьких тяжелых лапах, которые будут топать по полу, о детском рычании в соседней комнате, о колыбели, которую Дубравыч обещал сделать сам.
Но любовь иногда рушится не от измены и не от ненависти.
Иногда ее ломает трусость.
Урсула была сильной всегда. Сильнее многих зверей в лесу, сильнее многих самцов, сильнее даже своего гнева, который у нее был тяжелый, страшный, но честный. Она не умела прятаться за чужими спинами. Не умела делать вид, будто все в порядке, если что-то не в порядке. Говорила прямо. Жила прямо. Любила тоже прямо.
И вот этого Дубравыч однажды испугался, испугался ее силы и характера.
Он любил ее. Но испугался той силы, что была в ней. Испугался того, что рядом с такой медведицей уже нельзя жить вполсилы. Нельзя быть мягким. Нельзя сомневаться. Нельзя прятать страх под молчанием. Рядом с Урсулой надо было быть равным. А он вдруг почувствовал себя меньше.
И сбежал.
Не в бою. Не под ударом.
Тихо.
Однажды на рассвете, когда туман еще лежал в корнях, а в доме пахло вчерашним медом, он просто ушел. Оставил недоделанную колыбель. Оставил на полке ее любимую глиняную кружку. Оставил на двери след когтей, когда замешкался в последний миг, но все-таки не вернулся.
Урсула тогда не плакала. Никто не видел ее слез. Но с того дня в ней что-то застыло.
Вот почему, когда он снова появился в Первородном Дубе в начале Ночи Длинных Теней, раненый, виноватый, с опущенной головой, она встретила его так холодно, что даже воздух вокруг стал ледяным. Ни приветствия, ни жалости, ни малейшего смягчения. Только прямой тяжелый взгляд, в котором было все: старая боль, оскорбленная любовь и долгие годы ненависти, выношенной молча.
Она ненавидела его не потому, что разлюбила. А потому, что любила слишком долго после его ухода. И Дубравыч это знал.
Каждую ее холодную реплику. Каждое молчание. Каждый взгляд в сторону он принимал как заслуженное. Не оправдывался, не спорил, не просил простить. Просто оставался рядом, работал, чинил, таскал, защищал. Делал все, что мог. И когда Костогрыз ударил по Дубу, когда трещали стены, рвались корни и сыпалась кора, Дубравыч не отступил ни на шаг. Будто каждым движением пытался сказать то, на что не хватало слов.
За эти дни Урсула стала мягче. Совсем немного, почти незаметно.
Но Мур-Мурка видела это. Пятнашка тоже. Видел и Копатыч, хотя ничего не говорил. Урсула уже не отводила глаза так резко. Уже не обрывала его на полуслове. Да и он сам не переставал ее любить. Ни на день, ни в дороге, ни в своем бегстве, ни теперь. Вот почему он остался. Чтобы искупить вину. Чтобы помочь Урсуле восстановить Первородный Дуб. Чтобы поднять на ноги Громобоя, который хоть и держался, но все еще был слаб и нуждался в уходе. Чтобы быть рядом, если снова придет беда.
А главное — чтобы на этот раз не уйти.
——
Мур-Мурка и волшебный ошейник. Часть 148
- Мы Карасик с Кнопой — два радостных хвоста, расскажем вам, друзья, чудо-чудеса!
Когда прощание осталось позади, а теплый свет Первородного Дуба уже не грел спины, трое зверей вышли в лес, который только что пережил Ночь Длинных Теней и еще не успел опомниться от ее тяжелой лапы.
Мур-Мурка шла первой.
Чуть позади тяжело ступал Копатыч. Пятнашка держалась рядом, то и дело оглядываясь, будто ей все казалось, что из-за дубовых корней сейчас выбежит Травник, окликнет их, и весь этот страшный поход окажется ненужным. Но никто не окликал. Утро было уже ясным, солнечным, однако лес не выглядел проснувшимся. Он выглядел пережившим разграбление.
Они прошли короткую поляну, и сердце у Мур-Мурки сжалось.
Повсюду виднелись следы ночного налета. На земле валялись вырванные перья, клочья мха, обрывки старых тряпочек, которые звери хранили у себя в норах и дуплах как домашние вещи. Одно беличье гнездо было разворочено так, будто в него вцепились десятки лап и рвали в ярости. Из дупла старой осины свисали детские одеяльца из сухой травы и мягкого пуха. У поваленного пня сидела сусличиха, прижав лапки к морде, и тихо выла от горя. Рядом с ней стоял маленький суслик, весь дрожащий, с опущенной головой. На ветке, совсем низко, ссутулилась белка с пустыми глазами. Она все смотрела в свое распотрошенное дупло, не моргая, будто не могла поверить, что его больше нет.
— Они забрали малыша, — шепнула Пятнашка, не выдержав.
Никто не спросил, про кого она. И так было ясно.
Во многих местах звери уже начали вылезать наружу после ночи. Кто-то собирал разбросанные вещи. Кто-то вытаскивал из травы перевернутые корзинки. Кто-то звал пропавших. По лесу то тут, то там раздавались сдавленные голоса, плач, растерянные оклики. Ночь Длинных Теней ушла, но оставила после себя не тишину, а рану. Живую, глубокую, общую для всего леса.
Копатыч шел мрачнее тучи.
Один раз он остановился возле разбитого скворечника, который кто-то когда-то любовно прибил к сосне, и так сильно сжал лапы, что хрустнули костяшки.
— Твари, — глухо сказал он.
Мур-Мурка ничего не ответила. Она и сама чувствовала, как внутри поднимается тяжелая горячая злость. Не крикливая. Не быстрая. Та самая, которая не сгорает за миг, а ложится в сердце камнем и уже не уходит.
Чем дальше они отходили от Первородного Дуба, тем меньше становилось следов обычной лесной жизни. Сначала им еще попадались звери. Потом только пустые тропинки. Потом даже птицы стали встречаться реже. Лес понемногу оживал после ночного кошмара, но оживал настороженно, как больной, который боится лишний раз пошевелиться.
И вместе с этим возвращалась другая тяжесть.
Та, о которой говорил Громобой.
Ощущение, что они идут не просто в лес, а в неправильную его сторону. Туда, где сама земля не хочет, чтобы по ней ступали. С каждым шагом солнце будто светило слабее. Деревья стояли плотнее. Ветви все чаще свисали над тропой, как когти. Под лапами стало больше сырого мха и меньше травы. Воздух уже не пах утренней свежестью. В нем появилась какая-то затхлая, болотная нота, от которой невольно хотелось дышать реже.
— Ты чувствуешь? — тихо спросила Пятнашка.
— Чувствую, — ответила Мур-Мурка.
Копатыч только шумно выдохнул, не сбавляя шаг.
Они шли долго. Иногда молча. Иногда коротко перебрасываясь словами. Один раз где-то справа сухо скрипнула ветка, и все трое разом обернулись. Там никого не было. Только темная ель и кусты, между которыми тень лежала слишком густо для полудня.
— Не нравится мне это, — пробормотал Копатыч.
— Мне тоже, — честно сказала Мур-Мурка.
Пятнашка шла уже совсем тихо. Хвост ее был опущен, уши прижаты. Она старалась не смотреть по сторонам лишний раз, потому что то один сухой ствол вдруг напоминал сутулую фигуру, то в корнях мерещилась притаившаяся морда.
Наконец впереди показался камень.
Большой. Серый. Расколотый надвое так, словно когда-то и правда был ударен молнией или расколот гигантским топором. Между половинами чернела узкая щель, а вокруг лежали сплетенные корни и влажные кусты.
Мур-Мурка остановилась.
— Это он, — прошептала она.
Громобой описал верно. От камня в глубь леса и правда уходила еле заметная тропинка. Даже не тропинка, а тонкая линия между корнями, сухими листьями и низкими кустами. Такой путь легко было бы не заметить, если бы не знать, что искать.
— Ни шагом левее. Ни шагом правее, — напомнил Копатыч слова волка.
Они переглянулись и двинулись дальше.
Сразу стало хуже.
Будто до камня лес еще терпел их присутствие, а за камнем уже начал присматриваться. Деревья сдвинулись плотнее. Живые стволы теснились с сухими, переплетались, будто вросли друг в друга в долгой муке. Ветки нависали низко, цепляли шерсть. Небо почти исчезло. Лишь редкие серые просветы мелькали высоко-высоко, как клочки чужого мира, до которого уже не дотянуться.
Мур-Мурка шла, глядя под лапы.
Копатыч ступал осторожно, стараясь не задеть ни один корень за пределами тонкой тропы.
И тут это случилось.
Слева.
Совсем близко.
Раздался такой дикий, рвущий душу крик, что у всех троих будто ледяная лапа полоснула по спинам. Это был не просто звук. Это было отчаяние, ужас и боль, смешанные в одном вопле. Что это за зверюга??!
Пятнашка вскрикнула первой.
Копатыч дернулся.
Мур-Мурка тоже подалась в сторону, но тут же закричала, перекрывая ужас:
— Стойте! Не так! Громобой говорил не так! Ложиться! Глаза закрыть!
Но страх уже сорвал их с места.
Крик ударил снова. Еще ближе. Еще страшнее.
И все рухнуло.
Копатыч рванул вперед первым, ломая низкие ветки плечом. За ним метнулась Пятнашка. Мур-Мурка бросилась следом, уже понимая, уже чувствуя всем телом, что они делают именно то, чего делать нельзя, но страх был быстрее рассудка. Быстрее памяти. Быстрее воли – паника охватила друзей.
— Назад! Нет, стойте! Не туда! — кричала она, но сама бежала.
Ветки хлестали по морде. Корни подворачивались под лапы. Что-то трещало справа, что-то шептало слева, и лес вдруг перестал быть лесом. Он стал путаницей. Лабиринтом. Ловушкой. Они неслись, не разбирая дороги, задыхаясь, спотыкаясь, в ужасе от каждого нового звука, пока наконец Копатыч не выскочил на крошечный клочок голой земли между сухих стволов, споткнулся о что-то и рухнул на землю.
Пятнашка рухнула рядом на колени.
Мур-Мурка подбежала последней и тоже замерла.
Тишина.
Страшная. Глухая.
Ни тропы. Ни расколотого камня. Ни даже понимания, откуда они прибежали.
Только мертвые деревья вокруг. Только серый полумрак. Только собственное хриплое дыхание.
Копатыч медленно поднял голову.
Пятнашка уставилась по сторонам широко раскрытыми глазами.
А Мур-Мурка, чувствуя, как сердце уходит куда-то вниз, совсем тихо сказала:
— Кажется, мы заблудились...