Кирилл заехал в деревню ненадолго. На капот положил ключи от арендованной машины, посмотрел на серые от снега белые кроссовки и закурил на ветру.
— Тём. Ну скажи мне одно.
Артём стоял рядом. На нём были те же ботинки, в которых он приехал из Москвы полгода назад.
— Что скажу.
— Ты там где живёшь. Вот реально где. Ты себе сам-то отвечаешь.
В окне избы напротив стояла женщина. Резала лук у кухонного стола. Рядом на клеёнке лежал ноутбук Артёма, крышка закрыта.
— Кир. Не начинай.
— Я не начинаю. Я заканчиваю. Ну ты серьёзно?
Артём посмотрел на окно. На луковицу. На спину.
Потом на Кирилла.
Артём проснулся от того, что в доме было слишком тихо. Не от шума — от его отсутствия. Мать всегда включала «Маяк» в шесть утра, и голос диктора сопровождал его с детства, как скрип половицы. Сейчас приёмник молчал.
Он спустил ноги с кровати. На часах было без двадцати восемь. Мать обычно к этому времени уже трижды звала его к чаю.
— Мам?
Он прошёл через комнату, заглянул в кухню. Мать лежала на полу между плитой и столом, головой к холодильнику, халат задрался на колене. Левая рука вытянута к табуретке — будто тянулась и не дотянулась. На плите стоял чайник, под чайником горел газ.
Артём потом не помнил, как добежал до телефона.
— Скорая. В деревню. Мать. Инсульт, кажется. Я не знаю, я программист, я… да. Да.
Девушка на том конце сказала, что машина выедет из района, но дорога километров сорок, через поле, зимняя. Артём стоял с трубкой в руке и смотрел на мать. Мать смотрела на потолок. Правая сторона лица у неё была такая, как всегда. Левая — чужая.
Соседка, тётя Зина, прибежала через пять минут. Он, видимо, звал её, не помнит. Она посмотрела на Валентину, на него, сказала:
— Оксану надо. Фельдшера нашу.
— Какую фельдшера.
— На ФАПе сидит. Беги за ней. Я здесь побуду.
Он бежал по деревне в тапках. В марте в деревне под Рязанью в тапках — глупо, он понял это уже у крыльца ФАПа. Дверь была открыта. Женщина в белом халате надевала сапоги, не глядя, одной рукой уже снимая с крючка куртку.
— Тётя Зина звонила. Я к вам.
Она села в кабину «Нивы» участкового, Артёма даже не спросила, посадил ли он себя. Он вцепился в сиденье рядом. Она ехала быстро, не говорила.
У матери на кухне она встала на колени, послушала, проверила зрачки. Достала из сумки что-то в ампуле, что-то ещё. Говорила коротко:
— Тёть Валь, дышим. Так. Так. Тёть Валь, моргни. Хорошо.
Скорая пришла через час. К этому времени Оксана сидела рядом с Валентиной на полу, держала её за здоровую руку и разговаривала с ней так, будто они вдвоём чай пьют. Артём стоял в углу. Он впервые в жизни понял, что ничего не умеет.
— Левосторонний, не сильный, — сказала Оксана врачу в скорой. — Я сбила давление. Вот что делала, вот во сколько.
Врач кивнул. Валентину унесли на носилках. Артём взялся за куртку, и тогда Оксана впервые посмотрела на него — коротко, без всего.
— Берегите маму, Артём Викторович. Вы с ней теперь вдвоём.
Откуда она знала, что его зовут так.
***
Через три недели Валентину привезли домой. Левая рука слушалась через раз. Речь вернулась, но уставала быстрее, чем раньше. Мать смотрела из-под одеяла, и Артём впервые увидел, что она старая.
Он купил в районе коробку конфет. Самую большую, в золотой фольге, какие в деревне покупают на свадьбы. Шёл к ФАПу и понимал, что коробка — ерунда. Но пустым пойти не мог.
Оксана сидела за столом, писала в журнале. Подняла глаза, не удивилась.
— Заходите.
Он поставил коробку на стол. Отдёрнул руку, как от горячего.
— Это… спасибо вам. Если бы не вы.
Оксана посмотрела на коробку. Потом на него.
— Артём Викторович, я это за работу делаю. Меня государство поставило. Конфеты — уберите, я на диете не сижу, но и брать не буду.
— Я…
— Возьмите матери. Ей сладкое сейчас в радость.
Он стоял и не знал, куда деть руки. В углу кабинета висел стетоскоп на гвозде. На подоконнике стояла кружка с остатками чая. На стене — плакат про давление, выцветший, прошлого века.
— Мне уходить.
— Как хотите.
Он взял коробку обратно. У двери обернулся.
— А я могу просто зайти. Не с конфетами. Просто.
Оксана долго смотрела в свой журнал.
— Приходите, если надо. Я тут до шести.
Он вышел. Под крыльцом ФАПа стояла «Нива» участкового. Грязь с неё не мыли с осени. Артём посмотрел на свои ботинки — тоже грязные. В Москве он бы сейчас думал, где отмыть. Здесь думал, не думал.
***
Полгода он ездил в ФАП. Сначала с поводом — привезти маминой аптеке то, что не успели в районе. Потом без повода — просто сидел на табуретке в коридоре, пока Оксана заканчивала с последним больным. Они шли к ней домой, она ставила чайник.
Её кухня была маленькая. Стол накрыт клеёнкой в мелкий синий цветок, с пятном от свёклы, которое Оксана перестала отмывать ещё зимой. Он ставил ноутбук на эту клеёнку и работал. Контора его была в Москве, он созванивался с коллегами по видеосвязи в наушниках, код писал сам. Зарплата приходила на карту. В три часа у Оксаны звенел будильник — забрать Матвея из школы. Матвей приходил, вешал рюкзак и молча уходил в свою комнату. Здоровался одним «здрасьте», в пол, не глядя.
Оксана резала лук рядом с ноутбуком, а Артём печатал и слушал, как нож стучит по доске.
— У меня от лука не плачется, — сказал он однажды.
— У меня тоже. Привыкла.
— Это, наверное, от количества.
— От количества — да.
Он закрыл крышку ноутбука. Она положила нож.
— Оксан, я хотел спросить.
— Не надо.
— Я не то. Я…
— Артём Викторович. Я вам скажу один раз. Мне тридцать пять. У меня сын, ему двенадцать. Его отец ушёл, когда ему было три. Я работаю здесь. На мне одной — сто человек больных, от деда Прохора до новорождённых. Я никуда не поеду. Не потому что не хочу, а потому что некому на моё место. И я не буду давать вам надежду, а потом забирать. Ребёнку надеждой уже наигрался.
Она сказала это, глядя не на него — на луковицу. Нож лежал поперёк доски.
Он долго молчал.
— А я и не звал никуда.
Она подняла глаза.
— Я просто сижу.
— Сидите, Артём Викторович. Только помните — я сказала.
Он открыл ноутбук обратно. На экране был код. Он не видел код. Он видел её руки в трещинах от хлорки.
***
В декабре приехал Кирилл. С ним — Лёша и Света, они с института, троих сразу Артём не ждал. Привезли виски. Копчёную утку из московского гастронома, где цены за сто. Новые кроссовки, которые Кирилл купил себе специально «в деревню» — белые, через пять минут серые от снега.
Артём повёл их к Оксане на кухню. Оксана не хотела, он настоял: «Они хорошие, ты просто познакомься». Оксана поставила на клеёнку чашки. Матвея отправила к бабушке.
— Так вот ты где, — сказал Кирилл, сев на табуретку, которая под ним скрипнула. — А я думал, Тёма, ты тут в скиту.
— Я работаю.
— Вижу. — Кирилл оглядел кухню. Задержался на плакате «Где работаешь — там и Родина» — сувенир с чьей-то работы, Оксана его повесила не думая. — Уютненько.
Света улыбнулась Оксане слишком широко.
— А вы, значит, врач?
— Фельдшер.
— Это как ассистент врача?
— Это как фельдшер.
Лёша сел, налил себе виски в чайную чашку. Оксана смотрела на него спокойно. Артём чувствовал, как у него горят уши.
Они просидели час. Оксана почти не говорила. Кирилл рассказывал про новый проект, про то, как Тёма зря отсиживается. Света спросила, есть ли в деревне интернет. Лёша выпил полбутылки. Потом они засобирались — обратно в гостиницу в район, завтра рано.
— Ну, Оксан, очень приятно, — сказал Кирилл в дверях. — Обязательно к нам в Москву как-нибудь.
— Конечно, — сказала Оксана.
Артём провожал их до машины. У машины Кирилл поднял ворот куртки, оперся о крышу и посмотрел на Артёма долго.
— Ну, брат. Ты серьёзно?
— Что серьёзно.
— Ну, эта вот. — Он кивнул подбородком в сторону дома. — Деревенская простушка. Ты чего, Тём.
Артём стоял и смотрел на свои ботинки. Те же ботинки, в которых он ходил в Москве. Он их ни разу не поменял.
— Поехали, — сказал Кирилл. — Замёрз уже.
Они уехали. Артём вернулся в дом. Оксана стояла у раковины спиной к нему и мыла чашки, хотя мыть там уже было нечего.
— Иди домой, — сказала она, не оборачиваясь. — Мама ждёт.
— Оксан.
— Иди.
Он ушёл. На улице было минус восемнадцать. Он дошёл до своего крыльца, постоял. Потом вернулся.
Оксана всё ещё стояла у раковины. Чашки были уже помыты. Она держала в руках полотенце, очень крепко.
— Я не они, — сказал Артём.
— Знаю.
— Я сам ещё пять лет назад был таким.
— Знаю.
— Я больше не такой.
Она положила полотенце на край раковины.
— Артём, иди. Правда. Мне сейчас говорить трудно.
Он ушёл.
***
Он пришёл на следующий день, и она открыла. Матвей сидел в комнате с наушниками. Через полчаса Матвей вышел, молча положил на стол перед Артёмом свои наушники — старые, провод в трёх местах замотан изолентой.
— У тебя же в прошлый раз хрипело в одном ухе. Возьми мои. У меня новые.
И ушёл обратно в комнату.
Оксана стояла у плиты. Не повернулась.
Артём смотрел на эти наушники с изолентой. В его московской квартире лежали дорогие беспроводные, в коробке, нераспакованные с прошлого ноября. Таких у Матвея не было никогда. Новых у мальчика не было, он соврал. Отдал свои единственные.
Артём взял наушники в руку. Они были тёплые, мальчик их только что снял.
***
В феврале он позвонил в Москву.
— Максим Петрович, это Артём. Я по квартире. Да. Продаю.
Риелтор на том конце сказал, что рынок сейчас не лучший, но квартира у метро, двушка, московская прописка — уйдёт. Артём сказал: «Ставьте на продажу». Положил трубку.
Потом набрал Кирилла.
— Кирюх. Я тебе сообщить хотел. Я квартиру продаю.
Долгая пауза.
— Тёма. Ты сдурел?
— Нет.
— Ты… слушай, ты сам себя слышишь? Ты квартиру в Москве продаёшь, чтобы сидеть в Рязанской области с… со ста больными старухами?
— С одной фельдшершей.
— Да хоть с княжной Монако. Тём. Не пори.
Артём стоял на крыльце Оксаниной избы, в руке держал телефон. В окно было видно, как она наклонилась к кастрюле, что-то помешивает. Рядом на столе — его ноутбук, крышка закрыта. Над кастрюлей поднимался пар, Артём отсюда его не видел, но знал.
— Кир. Я решил.
— Тём.
— Всё. Я потом позвоню.
Он положил трубку. Ключи от московской квартиры были в кармане. Он их перекладывал из пальто в пальто уже полгода. Тяжесть знакомая. Пока ключи в кармане — можно вернуться.
Он достал ключи, положил на перила крыльца. Посмотрел на них. Потом снова взял в руку. Нельзя так, не по-мужски — кидать в снег ключи от квартиры.
В дом он их не понёс. Положил в нагрудный карман куртки и застегнул молнию.
***
Квартиру купили в начале мая. Артём поехал в Москву один, подписать. Оксане не сказал точно когда, сказал — «съезжу на недельку». Она кивнула. Уже не спрашивала.
В пустой квартире он стоял посреди гостиной. Книги он перевёз в деревню ещё зимой, полки отдавали эхом. Риелтор ждал в коридоре, листал что-то в телефоне. Покупатель был молодой, с женой, она ходила и щупала обои.
— Артём Викторович, подпишите здесь и здесь.
Он подписал. Ключи положил риелтору в раскрытую ладонь. Ладонь была розовая, в веснушках.
На улице он постоял у подъезда. Посмотрел вверх на свои окна — уже не свои. Подумал, что надо бы в ресторан сходить, отметить, страшное же сделал. Зашёл в блинную на углу, взял блины с творогом. Сел у окна. На экране телефона было тридцать восемь непрочитанных — рабочие чаты. Он их закрыл. Написал Оксане: «Подписал. Еду на вокзал». Она ответила через час: «Ок». И всё.
Ночь ехал в плацкарте. В Рязани пересел на автобус, в райцентре — на попутку.
Мать сидела за столом, радио играло, на плите варилась картошка. Она посмотрела на него, и он увидел, что она знает.
— Продал?
— Продал, мам.
Она помолчала. Потом встала, подошла к комоду, достала оттуда скатерть в красную клетку, сложенную в шесть раз. Положила на стол.
— Я её двадцать лет хранила. К твоей свадьбе.
— Мам.
Он сел напротив неё. Взял её руку — ту, которая слушалась через раз. Посмотрел ей в лицо. Сказал — не ей, а им обоим, всему, что за ней:
— Мам, я не уезжаю. Я приехал.
Мать не плакала. Она кивнула — один раз, как кивают, когда долго ждали.
— Свадьба когда.
— В июне.
— Тогда гладить буду.
Она встала из-за стола со скатертью и понесла её в горницу. Ладони у неё ходили с той самой старческой дрожью, от которой теперь никуда. Артём остался за столом. На столе стоял его ноутбук, крышка закрыта. Он больше не открывал его здесь — работал у Оксаны.
Он взял ноутбук под мышку и пошёл к ней. На улице было светло, в пять вечера в мае уже так. Он шёл через двор, через дорогу, через её калитку. Матвей сидел на крыльце, в тех наушниках, которые Артём ему купил в Москве — новых. Матвей увидел его, кивнул и снял один наушник.
— Мать на ФАПе ещё. Сказала, в семь.
— Подожду.
Артём сел на крыльцо рядом с ним. Матвей посмотрел на его руку — в руке был конверт с документами о продаже.
— Продал?
— Продал.
Матвей помолчал.
— А ты чего, всё?
— Всё.
— Ну смотри.
Он надел наушник обратно. Артём открыл ноутбук на коленях. В почте ждало совещание понедельника, код, который он не успел к пятнице. Артём начал печатать, и ему было хорошо.
Через два года у них родилась дочь. Её назвали Верой — в честь Оксаниной матери, которая не дожила. Валентина держала её на руках в первый день, той самой левой рукой, которая слушалась через раз. Матвею было четырнадцать, он стоял рядом и смотрел, как бабушка держит его сестру.
На кухне Оксаны по-прежнему стоял ноутбук. Клеёнка была та же, с пятном от свёклы. Рядом Оксана резала лук.
Артём работал. Он сюда приехал, и здесь остался, и это был его дом — вот этот стол, вот эта клеёнка, вот эта женщина, которая режет лук, и этот мальчик, и эта маленькая, которая спит за стеной.
Больше уезжать было некуда.